ВАШИ ГИДЫ ПО ДУБЛИНУ:
VLAD HARTLEYEIDE HARTLEY


Привет из Дублина всем, кто устал от банальности, кто дерзок и смел. Здесь, в самом сердце гордой и зеленой Ирландии, мы рады всем и всякому и всегда готовы плеснуть вам свежую пинту гиннесса. Присоединяйтесь и помните, что чтобы то ни было, никогда не поздно СДЕЛАТЬ ЭТО ПО-ИРЛАНДСКИ! х)


ДУБЛИН В ТОПАХ:
Рейтинг форумов Forum-top.ru LYL

ХОРОШАЯ ЖИЗНЬ РАЗЫСКИВАЕТ ЭТИХ РЕБЯТ:


В ФОКУСЕ:


CELTIC WAY

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » CELTIC WAY » Флэшбек и флэшфорвард » through the broken glass


through the broken glass

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

THROUGH THE BROKEN GLASS


http://images.vfl.ru/ii/1540680147/a8cd20df/23968010.gif

КТО
Влад и Эйд
КОГДА
две недели спустя после race fast safe car
ГДЕ
много где

О ЧЕМ
Все было так хорошо, пока почему-то не испортилось

0

2

Стихийные решения не должны управлять жизнью. Любой необдуманный поступок может привести к смерти. Потакать своим желаниям - слабость и эгоизм. Руководить судьбой мужчины должен его долг перед Родиной и семьёй.

Это не слова Влада. Это слова его отца. А Влад с самого детства послушно размышлял над своими потребностями, раскладывая их по полочкам, чтобы привести в соответствии с папиными приказами. Любое безрассудное его действие встречало соответствующее противодействие в лице Юрия Троекурова. Иногда более жестокое, реже - менее. Как в случае с перекрашенными волосами, модными джинсами с клёпками и в обтяжку, попытками поселиться в общежитии. Вечеринками в ночном клубе без разрешения. Владу - двадцать, он на третьем курсе и даже не думает, что оно ему вообще требуется. Как оказалось - да. Отец выбил из него любые попытки поступать так, как хотелось прямо сейчас. Выбил буквально. Ремнём и кулаками.

Отца уже несколько лет как не было, а Влад всё ещё не мог позволить своим желаниям бежать впереди разума. Влад вообще не мог позволить  своим желаниям существовать. Единственное, что он позволял себе - необдуманные покупки. И то корил себя после за бессмысленную трату денег. Всё остальное же строго измерялось патриотической  линейкой служения Родине. Гомофобной линейкой.

Главная проблема заключалась в том, что желания выстраиваться в рядочек и строем шагать в другую сторону не хотели. Они хотели осуществиться. И это сводило с ума.

Его сумки - результат очень долгих идеологически правильных раздумий. Они стояли возле двери, собранные, с дипломатическими бирками и укоризненно сверкающие новенькими замками на пуллерах молний. Три месяца тягучего бреда, окончившимся эротическим кошмаром подошли к концу, и Владу нужно было что-то решать. А он прекрасно понимал, что единственный способ избавиться от Эйда - уехать. Настолько далеко, насколько получится. Чтобы больше никогда не видеть его и не поддаться соблазну вернуться вновь.

Влад пытался, каждый раз обещая себе, что этот - последний. Но итог всегда был одним - он вновь оказывался возле Эйда в своём приторном как мёд плену. И таким же вязким. Влад утопал в нём, как тупая муха, решившая чуть-чуть попробовать вкусного и улететь. А оказался по макушку перепачканный этой безумной любовью, которая склеивала крылья, ноги, опутывала кандалами и не давала даже отползти, не то чтобы вырваться и броситься прочь.

Звонок в службу такси - обдуманное, правильное решение, совпадающее с планами папы на дипломатическую карьеру Влада. То, как он должен был поступить. Это укладывалось в стройную картину его блестящего будущего на посту посла. На службе Родины. О которой он, к слову, несколько подзабыл, пока отвлекался на ирландское население. Настолько забыл, что впервые в начала своей работы - ошибся.

-  Владислав Юрьевич? Есть минутка? - Стас стоял, подпирая косяк плечом и хмурился, постукивая ребром папки о ладонь.
-  А, да, конечно, - Влад убрал со стола кружку и посмотрел на Северского. - Заходите.
-  Последний день? - глаза брата, казалось, ощупывали с головы до ног, вынимали все внутренности, пересчитывали, сверяли с инструкцией и засовывали обратно. Как бы не изменился Лен, что бы ему не поправили пластикой, но этот взгляд не изменился с самого детства, когда старший допытывался, всё ли нормально в школе, с ребятами, нет ли у Влада проблем. Он всё ещё гипнотизировал его.
-  Да, завтра вылетаю в Москву.
-  Хорошо, - Северский отлепился от стены и пересек небольшой кабинет. - Вам определённо пора в отпуск, Владислав Юрьевич.
-  Почему? Всё нормально?
-  Нет, - Северский положил на стол папку. - Вы ошиблись в нескольких документах. Неправильно перевели.
-  Что? - Влад неверяще открыл папку и уставился на первый лист с красными отметками. - Не может быть. Я…
-  Просто исправь и верни, - тихо сказал Стас. - Этого пока никто не видел. Кроме Лены. Скажи спасибо, что она всегда всё перепроверяет, перед тем как отдать послу на подпись.
-  Спасибо, - Влад пристыженно притянул к себе папку, невидяще перелистывая бланки. Так много и… Господи, как же стыдно!
-  Так у тебя точно всё нормально?
-  Да. - Он даже нашёл в себе силы максимально бодро улыбнуться. - Просто устал. Правда пора в отпуск.
-  Хорошо отдохнуть. И постарайтесь уйти вовремя, Владислав Юрьевич.

Вовремя не получилось. Пока переделывал бланки, собирал документы, составлял планы, в очередной консультировал Катюшу, остающуюся вместо него. И всё это время он старательно игнорировал долбящуюся в сознание очень плохую мысль - никогда раньше Влад не врал брату. А сейчас, похоже, всё их общение начало состоять из лжи. Но что он мог сказать? Что всю последнюю неделю думал лишь о том, как сбежать от своей любви? Потому что её нельзя было любить?

Что бы Лен вообще сказал, узнай он, что у Влада отношения с мужчиной?

Он поблагодарил оператора за оформление машины, скинул звонок и невидяще уставился на билет, зажатый в пальцах. Картон от судорожной хватки уже чуть помялся и дрожал. Если сегодня он улетит в Москву, то больше никогда не вернётся. Чего бы ему ни стоил разрыв рабочего контракта. Крупным скандалом, выговором с занесением в личное дело и лишением всех наработанных привилегий - минимум. О максимум он старался не думать, понимая, что позорно обратиться за помощью к брату… к Стасу, чтобы тот подёргал за свои рычажки и ему позволили бы начать всё с начала.

Но Дублин стал бы закрытым для него навсегда.

Такси обещали прислать через пятнцадцать-двадцать минут, зная ирландцев, можно накинуть ещё пять-десять минут сверху. Предательская дрожь поползла от рук выше, перебираясь на напряжённую спину и сведённые до боли плечи. Влад не спал всю ночь, пытаясь уговорить себя, что так лучше. Правильнее. Что он сможет прожить без Эйда и этого всего. Но сердце отказывалось понимать и принимать, ныло уже по-настоящему, перехватывая дыхание в глотке. Словно пыталось выползти и остаться в Дублине. Без него. Оно не верило, что так лучше. И так надо. Он уже сказал маме, что приедет. Мама ждёт.

Накануне вечером Влад так и не смог позвонить Эйду. Не смог даже написать. Точнее - смог, почти невидяще ткнуть в шаблон и отослать дежурное: “Спокойной ночи”. И больше ничего. Только чтобы тот не забеспокоился. И даже не прочитал ответ, потому что знал, что если откроет - сорвётся, не выдержит, позвонит и один звук голоса разрушит всю его решимость. Поэтому он промолчал.

Сообщение Эйду - спонтанное. Безрассудное и иррациональное, вырвавшееся прямо из души, чуть не утащившее её за собой следом. То, что ни в коем случае нельзя было делать. То самое, что могло убить и привести к непредсказуемым и страшным последствиям. То самое идеологически неверное, предающее Родину и не просто не выстрающееся по линейки, а бегающее где-то в другом конце от неё. Но Влад просто не мог по-другому. Не мог уехать и не сказать: “Прощай”. Эйд не заслуживал, чтобы его бросили вот так, без единого слова, оставив половину вещей в квартире, без единого слова. Он должен был объяснить.

А ещё он очень не хотел уезжать. И просто не знал, что делать. Разрывался перед необходимостью всё сделать правильно и проигнорировать это правильно. Хорошие мысли метались в голове вперемешку с плохими, пытаясь перекричать друг друга, и в этом раунде у них ничья.

“Останови меня. Пожалуйста.”

“Я у себя.”

Пальцы с трудом попадали по буквам, когда он набирал смс Эйду. У них обоих одинаково времени - у такси и у дирижёра. Влад решил отдать это случаю, Судьбе. Пусть она решает, кто приедет первым. Пусть она решает, прочтёт ли тот вообще сообщение до его самолёта. Сможет ли Эйд приехать. И захочет ли. Он кинул телефон на кровать возле себя и уставился на пол, обнимая себя руками. Билет всё ещё был зажат в пальцах и теперь уже окончательно согнулся на одном уголке. Если сотовый и звонил, то вряд он его услышал. Просто смотрел себе под ноги и тупо обводил глазами узор на полу. Десятки, сотни раз. Бесконечные полчаса или сколько прошло времени? Он не смотрел на часы.

Хлопнула входная дверь. Это не Айзек, Айзек уехал на несколько дней и его комната пустовала. Вчера было непривычно тихо и тоскливо, Влад уже слишком отвык быть один. Эйд приучил к себе и шуму: тот постоянно пел, гремел посудой на кухне, говорил. Слишком быстро приучил.

Влад поднял голову, даже ни на что особо не надеясь. Таксист ведь зайдёт прямо в дом? Или водитель должен позвонить и  ждать у входа? Быть может даже уже и ждёт, только Влад не слышал? Наверное, стоило проверить телефон. Через минуту. Он ещё чуть-чуть только подождёт, чтобы точно удостовериться, что Эйд не приедет, и проверит такси.

Ну, может через пару минут.

+1

3

Почти всю свою сознательную жизнь Эйд был музыкантом. Сначала исполнителем, затем - совсем чуть-чуть - композитором и создателем музыки, а потом - и дирижером, отодвинув создание музыки на второй план. И всю эту объемную часть жизни одной из самых приятных и доставляющий удовольствие вещей был момент осознания произведения. Он, как инсайт, приходит внезапно, когда уже десятый день бесплодно терзаешь струны, или две недели силишься пронзить партитуру и понять, почему она звучит так же мертво, как ее автор. Просто в какой-то момент, скорее всего самый трудный и безысходный, наконец, понимаешь, что хотел сказать автор этих нот, раскиданных по полотну, по десяткам страниц. Наконец, понимаешь, в чьей партии - виолончели или скрипки - началось предложений, по чьим еще партиям потопталось, и где было произнесено финальное слово и поставлена точка. Бессмысленный набор звуковых украшений ради украшений обретает смысл и кричит им в тебя, заставляя по-настоящему чувствовать, а не просто дожидаться конца момента, неважно, слушатель ты или музыкант.

Ему понадобилось три месяца, чтобы воссоздать и по-настоящему услышать ту музыку, которой был Влад. И всего одна ночь, чтобы почувствовать все то. что пробудила в нем эта мелодия. Томно-беспокойная ночь после неожиданно окончившегося ужина проносилась перед глазами всеми теми годами за глухой стеной, на которой неожиданно обнаружилось имя автора. Его, Эйда, имя. Он так долго пытался искать причины во внешнем, так мало внимания обращая на внутреннее... Хоть и делал это сознательно, просто трусливо ограждая себя от боли и от тенденции совершать одни и те же ошибки раз за разом. Конечно, в чем-то он был прав - да и психологи все, как один - даже доморощенные - вторили, что как бы не был сложен человек, он все равно будет стремится к одним и тем же деструктивным узорам, к тем, к которым он привык. Но он был не прав в том, что эти самые узоры деструктивны всегда, и что с этим совершенно невозможно ничего поделать.

Влад показал ему это - своим собственным примером. Отчаянная симфония достигла предела, через боль собравшись в нечто законченное, раскинув выстраданные крылья и улетев ввысь. К звездам. Наверное, не будь он в некоторых вопросах слегка отмороженным, он бы расплакался от облегчения той ночью. Но вместо этого он был буквально парализован тем, что был идиотически счастлив и тем, что не мог бы описать толком ничего из всего того, что чувствует, прижимая к себе задремавшего Влада, прислушиваясь к мерному дыханию и разглядывая в полной темноте силуэт взъерошенной макушки.

Утром все смешалось в однородный золотистый коктейль искрящегося удовлетворения, вырывающийся ленивыми объятьями и сонными поцелуями. И тотальным игнором всего, что затмевали эти искорки своим блеском, отражая безумные мечты и размышления о будущем, которое всенепременно сбудется, потому что правда на его стороне и все тут. Все, что он видел - так это Влада рядом, так близко, насколько они никогда еще не были, хоть иногда их близость и казалась Эйду чуть ли не абсолютной. Он видел фантастический уикэнд, который был бы фантастичнее, только если бы они провели его в колонии на Марсе в компании женатой пары эмансипированных андроидов.

Постольку-поскольку смутила его и следующая рабочая неделя. За возможностью прикосновений недовольство Влада терялось, превращаясь то в кокетство, то в усталость на работе, то еще во что-нибудь. В конце концов, что они до этого не спорили и не цапались? Равновесие пришлось реабилитировать "дружеской рукой помощи" Владу одним чрезмерно ленивым утром, не желавшим перетекать в утро рабочее. И даже тут странная, снова наступившая глухость не желала просачиваться в мозг, он не хотел этого всего. Он хотел отвлечься на их странный конный поход. Свою функцию тот выполнил.

Разве что только теперь уже не получалось игнорировать это странное раздражение, как будто... Как будто что? Эйд даже не знал, но в другом случае сказал бы, что Влад на него обиду затаил. Небольшую, не смертельную - это когда вроде и простил и понятное дело, человек тебе важен и дорог, но так и хочется укусить из-за того, старого и не сказанного.

Хотя Влад и кусался. Как мартовский холод. Эйд списал это на страх и неуверенность сначала, потом думал. что не пронзил прикол, пока в итоге не осознал, что начинает просто раздражаться. За все эти три месяца Влад так часто не упоминал свой отъезд в конце контракта, как в эти две недели.

Может ли магия секса одновременно влиять положительно и отрицательно? А в пределах одного человека? Эйд терялся в догадках, приходя к мысли, что он снова погружается в состояние абсолютно нихуянепонимания и тотальной двойственности, сковывающей ужасом в ночи, заставляя крепче прижимать к себе сопящего во сне Троекурова, утыкаться тому в загривок и пытаться насильно усыпить себя. Часами напролет, пока в ночи не начнет звенеть будильник.

Иногда ему начинало казаться, а уж не попал ли он в мир призраков в какой-то момент, не заметив этого?..

Сегодня пятница, но Влад не пришел. Это было нехарактерно. И мерзко было осознавать, что Эйд удивлен этому не был. Если как-то и можно было описать Троекурова в последние пару дней, так это "дерганый". "Работа" - это извечная универсальная отмазка, почему он не может прийти, как обычно приходит. Эйд сделал вид, что поверил. Сделал вид, что поверил, несмотря на то, что под ложечкой поселилось тягостное ощущение того, что ситуация хочет разродиться чем-то, набухает. Так чувствуешь себя, когда твой мозг уже собрал все микроданные и знает, что вскоре придет начальник, чтобы уволить тебя. Так чувствуют себя, наверное, родители, которые всегда чуют, что с их ребенком что-то случилось. Так чувствуешь себя, когда по мелочам сознание уже подозревает, что вокруг что-то происходит, и нужна лишь спичка, чтобы ситуация вспыхнула.

А еще так чувствуешь себя, когда кто-то, кого ты очень любишь, тебя отвергает.

Он уже два часа пытался до конца прочесть партитуру, присланную новым композитором, но его безумно отвлекала полная тишина в квартире. Гнетущая тишина. Он даже не хотел сегодня работать. Вечер пятницы же. Кто работает в вечер пятницы в Ирландии? Эйд снял очки, отложив их, потер переносицу и уставился долгим взглядом на чайник, который так полюбился Владу. Он все еще стоял на своем почетном месте, но Троекуров свое обещание исполнил и иногда заваривал в нем чай. Эйд усмехнулся, проверив телефон. Ничего. Пусто.

Чтобы отделаться от нависшего ощущения пустоты, непонятной маяты и тревоги, он открыл браузер, вгрызаясь глазами в новости классической сцены Ирландии и мира на известном портале. Странное промежуточное состояние между ничегонеделаньем и занятостью. И ты в ожидании, что можно будет или то или другое. От звука смс и вибрации в руках Эйд вздрогнул, но увидел подпись "Солнышко", не читая превью, улыбнулся и привычным свапом открыл сообщение.

Улыбка упала на пол, но он тут же затоптал ее ногами, вскочив. Даже не заметил. С громким треском что-то порвалось над головой, кажется. Эйд не слышал, потому что уши заложило, и он слышал только свое сердцебиение и стук пяток по ламинату, пока он метался по комнате, одновременно натягивая джинсы ("Да блядь, Влад, ну нахера ты купил мне узкие модные, мать их, джинсы?!") и пытаясь найти любую футболку, чтобы натянуть на себя. Он не был уверен, что она не была наизнанку и что была надета правильно.

Наверное. можно было бы почувствовать. Если бы он чувствовал хоть что-то, кроме онемения и самого факта, что его конечности работают в штатном режиме и эффективно несут его к двери, сдергивая ключи от машины с крючка. Их не должно там быть. Но они были. Были уже несколько дней, а он, тупой идиот, не увидел в этом совершенного ничего странного. А теперь все встало на свои места, когда...

"Господи, хоть бы не поздно, прошу. Это просто нечестно. Это, блядь, просто нечестно!"

Он не выключил свет. А квартиру закрыл? Да и хер с ней! Если сейчас он застопорится, она ему не понадобится. С риском сломать шею он перемахивал через несколько ступенек, попутно держа у уха трубку и названия на номер. Но его сбрасывал оператор, вежливо сообщая, что номер не отвечает и чтобы он перезвонил позже и вообще шел бы нахер. Пусть сами нахер идут!

Первым импульсом было выкинуть телефон со злости, но к счастью он его сдержал. вылетая на улицу все еще с трубкой и пикая брелком. Отключившаяся сигнализация напомнила, где искать машину. Там же, где они оставили ее после поездки за едой. Он чуть не оторвал дверь, открывая ее, чтобы сесть, и даже закрыть с первого раза не получилось - она выскользнула из пальцев, двинув по ним мстительно.

- Да блядь! - со второго раза он все-таки предательскую дверь закрыл, уже трогая при этом машину с места.

Ему было нужно успокоиться. Просто. Успокоиться...

Он до боли сжал пальцы на руле, понимая, что мышцы так напряжены, что чуть ли не звенят и трясутся. Его всего кидало в дрожь, и он чувствовал, как футболка прилипает к телу, пока он пытался поймать дыхание.

Этого не могло быть. Все это просто кошмар, дурной сон. Наверное, потому что они просто поругались, и заснул он не в добром духе. А потом ему приснился вот этот день. Он ведь даже не помнит, наверняка, как тут оказался, в этой пятнице. Во сне так всегда бывает... Но он вроде совершенно точно помнит, как просыпался, как поцеловал Влада в щеку перед уходом... Или не поцеловал? Вчера ведь он тоже не приходил, не только сегодня... Нет, это должно быть сном! Обязано!

- Да проезжай ты! - он ударил по клаксону, давя на гашетку и обгоняя какую-то дамочку с такими же дамочками на заднем сидении. Ему даже неслось что-то вслед, но он все еще не слышал. Только бешеный стук сердца в горле, от которого поднималась паника, потому что он и правда из-за этого почти не мог дышать, и зрение подергивалось туманом по бокам. Он не мог собрать ни одной мысли, не мог обдумать ни то, что делает, ни то, куда он едет и зачем, не мог даже воспроизвести то, что вообще было написано в смс. Он мог только приходить в ужас от тех картин. которые он может найти, когда окажется на месте. Мог только думать о том, что он сделает тогда. Мог ощущать только боль, загодя - независимо от того, что случится.

Так выглядит страх? С онемевшим лицом, с застывшими внутри слезных каналов слезами, окаменевшими и воспалившимися, со сжатыми до боли зубами и свинцовыми внутренностями? Ну, он точно выглядел так. И ему казалось, что сейчас он - самое что ни на есть воплощение страха, который вытащили из человека и заморозили для эталона. Вытащили вместе с душой. и она навсегда застыла в этой муке.

Он звонил всю дорогу, но Влад просто не брал трубу. Оператор скидывал его раз за разом.

Судя по часам, он приехал за пятнадцать минут. Или двадцать. Очень быстро для вечернего пятничного Дублина, учитывая, что сейчас такси по сорок минут не дождаться. Но насколько пятнадцать минут быстро для чьей-то жизни? Целая вечность между "здесь" и "уже там".

Эйд бросил машину как попало, щелкая брелком, чуть не бросился под колеса как раз какому-то подъехавшему такси, так стремительно выскочив из машины, и размашистыми шагами, почти бегом, метнулся к знакомому дому, где почти не бывал, но все равно хорошо запомнил все.

"Я никогда не верил, я никогда ничего не просил... Но, прошу. сделай это для него..."

Открытую дверь в часть дома Влада он чуть ли не выломал, врываясь, и сам чуть не упал по инерции, не встретив никакого сопротивления замка и петель. Но ему не до неловкостей, ему...

Как и открытой двери, Влада, вполне себе живого и здорового, просто сидящего на кровати, он тоже не ожидал.

- Твою ж... - ноги подкосились, и он сделал пару неуклюжих шагов вперед, безвольно падая на колени рядом, неловко обнимая Троекурова одной рукой и тыкаясь носом куда-то в кровать. Влад точно теплый. А его, кажется, покинула, каждая частичка сил, что в нем была, оставляя только блаженную пустоту. Даже сердца и шума в ушах не слышно.

Эйд не увидел ни чемоданов, ни вообще чего-либо. В голове только одна мысль пульсировала: "Живой". И больше ему нужно не было ничего.

0

4

Думал ли Влад, что Эйд не сможет приехать? Пытался ли вспомнить, есть ли у того концерт или репетиция? Пытался, но так и не вспомнил. Он вообще запутался в днях и если бы не напоминание телефона, что у него самолёт, наверное так и остался бы на работе. Или как вчера  вернулся бы к себе и тупо лежал на кровати, смотря в потолок. Он даже не помнил когда ел в последний раз и было ли это вообще сегодня, а не пару дней назад.

Теперь, когда он признался сам себе, что пидарас, жить легче не стало. Всё что стало, так это болезненно-острое чувство отцовской правоты, что он урод.  А память, словно сорвавшийся  с цепи дикий зверь кусала воспоминаниями, разворачивающимися во всей красе. Вот дядя Гена протягивает ему коробку с подарком, а сам проводит по щеке тыльной стороной пальцев, даря совершенно не отеческую ласку. А это поцелуй в скулу и уж слишком собственническое объятие хозяина вечеринки, на которую он пришёл вместе с друзьями по какому-то там случаю. Самые болезненные укусы - тоскливо-влюблённые взгляды Игорька, которые он успешно игнорировал с самой их первой встрече в лагере.

Брат. Брат, про которого теперь знает Эйд. Забавно, но они оба старше Влада на десять лет. Забавно, что он только сейчас заметил это.

Он вообще мастерски игнорировал всё.

Влад действительно притягивал геев в своём окружении и нарывался на внимание практически каждого из них. Ловились ли они на его красоту или он их просто провоцировал, сейчас уже даже и не важно. Важно только то, что отец - прав. Прав. Прав во всем! И это долбилось прямо в мозг, пытаясь разрушить каменную кладку стены, которую он выстраивал между своим сознанием и правдой. И чем мощнее Влад сооружал защиту, тем сильнее это пыталось всё поломать.

У него больше не получалось игнорировать. Но и видеть он это не хотел. Всё ещё отказывался воспринимать, как больной свой смертельный диагноз. Этого нет. Не существует. А если не существует, значит его и нет. Словно охотник за привидениями наконец-то столкнувшийся с призраком лицом к лицу и, зажмурившись, твердящий: “нетнетнетнетнет…”

Не может этого быть! 

Они с Эйдом простодрузья и у них неотношения. Обычные такие неотношения с простодругом, которые включают ночёкви в чужой квартире, объедание чужого холодильника, засыпание на чужом диване и секс в разных формах. Совершенно нормальные неотношения типадрузей. Нормальные. Как мантра. Если повторить сто раз, на сто первый - поверишь.

Именно поэтому он сбегает, поджавши хвост, чтобы больше никогда не вернуться. Молча оставляет ключи от машины и не говорит ни слова про отпуск. Врёт про работу. Собирает вещи, оставляя часть, чтобы Эйд не заметил раньше времени их пропажу. Как и оставленный на полке выключенный белый телефон. 

И именно поэтому в его сумке лежит украденная - одолженная! - косуха Эйда и пара его футболок. Просто… случайно упали.

Он вздрогнул от грохота двери, в которой появился взъерошенный и запыхавшийся Эйд. Не таксист. Эйд. Это, наверное, очень важно, потому что…

Потому что он такой красивый. И родной. И в жёлтой Владовой футболке с солнышком, которую он привычно кинул на кресло, когда уходил, не оглядываясь. Иначе бы не ушёл. Футболка маловата - странно, что в таким момент мозг вообще подмечает эти тупые детали, - и натягивается на плечах при каждом движении. А ещё надета наизнанку, это логично, он же её как снял, так и бросил. Не выворачивал.

А почему Эйд вообще не в своей футболке?

В голове пусто настолько, насколько может быть побоище: хорошие мысли поубивали плохих и теперь весь разум Влада был утыкан их трупами, которые не подавали ни единого признака жизни. Сдохли даже добитые мысли. Повторно. Его разум - стерильная пустота с полным безмолвием. Его чувства - вымороженное ничто, не способные ощущать. Эйд Хартли - клинок, засунутый между зубцами шестерёнок и намертво заклинивший их, разваливая к чертям весь выстроенный отцом российско-патриотический механизм. Не оправдавший доверия паршивый сын.

Пидор.   

-  Эйд, - выдохнул Влад, растерянно поднимая руку, когда тот перерубленным манекеном бухнулся на пол.

Влад видел его расстроенным, злым, встревоженным, но напуганным - никогда. Это же не из-за куртки? Влад бы оплатил потом. Прислал деньги.  И, главное,  что теперь? “О, знаешь, у меня через несколько часов самолёт, не мог бы ты помочь занести мои вещи в такси?” Кстати о такси. Наверное, надо было ответить на сотовый, но… Чёрт с ним, пусть звонит.

Он открыл рот и попробовал снова:

-  Я…

Уезжаю и забыл тебе сказать? Не стал говорил? Между нами всё кончено? Только вот как могло кончиться то, что даже не начиналось? О, прикинь, теперь наши неотношения точно не отношения и ты можешь возвращаться к своим мужикам и трахать их до упаду. Или они тебя?

Он пытался. Много раз. У него даже были заготовлены шаблоны в сотовом. Для разрыва этой почтидружбы. Штук пятнадцать черновиков, начиная от  банального и идиотского: “Всё кончено” заканчивая длинным текстом, почему они не могут быть вместе и как эти идеологически непатриотичные отношения мешают Владу делать карьеру суперзвезды российской дипломатии. Он не отправил ни одного. Потому что даже эти неотношения в сотни раз лучше, чем вообще без них? О чем он думал, когда написал Эйду? Зачем он вообще ему написал?

Наверное, впервые у Влада не было ни единого внятного слова, ни одного решения, что надо сделать или не сделать, как правильно поступить, и что вообще это правильно? Он запутался настолько, что отчаянно искал проводника в этом полном мраке безнадёжности, а кроме Эйда у него не было никого. Смешно, но единственным светом во мгле был тот, кого он пытался бросить. Поэтому и не получалось.

-  Я не могу, - тоскливо выдохнул он, молча протягивая билет на самолет, надеясь, что тот сам решит, что с ним делать. Потому что Влад уже вообще не очень понимал, зачем ему этот судорожно сжатый в пальцах измятый картон.  - Не хочу. Не хочу так.

А ещё в дверь звонят как оглашённые. И стучат.

-  Это таксист. Надо что-то с ним сделать, да?

+1

5

Тишина делает сердцу больно. Вот так начитаешься всех этих книг и думаешь сначала, что все это - лишь красивые метафоры, чтобы описать то, что описать практически невозможно словами, если не подобрать понятного сравнения. Но потом с тобой что-то случается, что-то вроде этого, и понимаешь, что никакая это не метафора, и сердце и правда колет от очень резкого всплеска адреналина, смены ритма, нехватки кислорода из-за торопливости - покалывает примерно той же мерзкой, острой, как стилет, тонкой болью, какой пронзает селезенку, если неправильно бегать.

Отсутствие движения делает мозгу страшно. Самые первые мысли в новом потоке осознания происходящего и себя в чужой квартире - это мысли о том, а что если он чего-то не заметил, когда ворвался, что-то проглядел, и тихое "Эйд" было последним словом, которое удалось произнести умирающему, и то тепло, что он ощущал, оно с ним ненадолго и скоро покинет их обоих. И ему все же станет навсегда холодно.

Этот ужасный вариант будущего разбился о ставшее отчетливым в тишине чужое дыхание, тихое, как выдох, начало фразы, которому не суждено было быть законченным, легкий скрип кровати под почти незаметным движением Влада. Эйд прижался щекой к бедру Троекурова бездумно, комкая в руке его одежду, за которую уцепился, как обезьянка - за хозяина.

Он чувствовал себя мышцей, которую свело - весь целиком. Он буквально чувствовал, как каждую мышцу в его теле зажало, а почувствовать это было очень легко, учитывая, что это прямо противоположное его обычному состояние. Обычно он достаточно расслаблен и раскован в движениях, а теперь не мог даже подняться с пола и перестать опираться тяжело на кровать под собой. Мог только поднять голову, чтобы встретится взглядом с вполне себе живыми глазами Влада, в которых застыла растерянность, нерешительность и немой вопрос.

- Я думал, что я... не успею. Что увижу что-то ужасное, когда приеду, - получилось очень тихо и почти скороговоркой, как будто он увидел приведение или еле выжил в катастрофе, пережив ужас в огне среди тех, кто не смог выкарабкаться из этого дерьма.

Но вопрос из взгляда Влада не пропал, и наконец-то Эйд хоть немного огляделся. Пелена туннельного зрения спала, и он увидел декорации этого жуткого спектакля. Декорации оказались... мягко говоря, странные и совершенно несоответствующие заявленной (как он думал, кажется) тематике. Он часто читал в детективах, что самоубийцы часто приводят свое жилище в порядок, перед тем как совершить суицид. Или, наоборот, их жилье пребывает в хаосе, как и душа, приготовившаяся переступить через порог и потерявшая окончательно интерес к этому миру. Но не увидел он ни того, ни того - кругом были только сумки и коробки. И теперь уже вопрос начал формироваться у него и сердце - самый несчастный сегодня орган - забилось в очередном припадке страха и паники.

От телефонного звонка Эйд вздрогнул всем телом, шарахаясь в противоположную сторону от звука.

- Что это значит?.. - голос чуть просел, сорвавшись. - Он забрал протянутую под лепет Влада бумажку, пытаясь сосредточиться на смысле слов. - Таксист? Что вообще здесь происходит, Влад? Я думал... Да блядь, что ж ты так не долбил, когда я на концерт опаздывал тогда?!

- Столько событий сразу искусственно создавали нервную, напряженную ситуацию, и Эйд буквально взвился, с пола, переходя из состояния растерянности и страха к состоянию страха и злого отчаянья. До сознания еще не дошло, но где-то на подкорке все уже выстроилось во внятную картинку. Наверное.

По крайней мере, он понял, что идет к двери, когда уже был почти у нее. И осознал смысл иероглифов и особенность бумажки в своих руках.

- Не поедет он никуда!

- Я... - таксист смотрел на него с испугом - ну да, какой-то безумный мужик лает на тебя, в футболке шиворот-навыворот, взлохмаченный и, наверняка, под наркотой.

- А собирался куда?

- В аэропорт? Наверное.

- И сколько у тебя до аэропорта?

Таксист назвал сумму, и Эйд нагло вручил ее, мстительно выхватив прямо из бумажника Влада, который тот на всякий случай оставил в прихожей на комоде, чтобы не забыть, вероятно.

- Вот. Прости за ложный вызов, планы поменялись. Доброй ночи!

- Доброй. Спасибо за понимание... сэр.

Последнее слово разбилось о хлопнувшую дверь. Эйду было не до вежливости. Эйду вообще было не до чего. Эйду надо было срочно собраться и осознать... все происходящее. Он вернулся в комнату, на ходу переодевая правильно злонесчастную футболку. Может, он так станет менее безумным мужиком?

- Так... Что, собственно, происходит? Я... Господи, Влад, я думал, что ты тут пытаешься с собой покончить! - он снова говорил тихо, но голос не то был полон возмущения, не то обиды, не то отчаянья. - А ты... Ты пытаешься сделать вот это, что бы это ни было. Это что, билет в один конец? - он помахал картонкой перед Троекуровым. - Мы же все решили, Влад. Разве нет?

Март, вся вот эта херня про надышаться перед смертью. А теперь он как идиот, пытался отмахнуться мыслей о том, что ему в довершение еще и мужскую гордость прищемили дверью. Это сразу после мыслей-то о том, что человек, которого он любит, собирался покончить с собой. Да а кому бы не прищемило из нормальных людей гордость, когда после первой близости с ним не просто разрывают отношения, а собираются срулить аж в другую страну. Что, неужто настолько плохо?

Эта мысль настолько тупая, горделивая и заносчивая, что ее хочется пнуть, как наглого драного уличного кота, укравшего дорогущую рыбину. Потому что все это бред. Нет у него никакой гордости. И никогда не было. Была бы у него гордость, наверное, ничего этого не случилось. И он бы все еще влачил свое жалкое существование уязвимого существа, пыжащегося показать, что что-то из себя представляет. Отмороженного придурка, которому все не так и все не то, просто потому что кто-то этим попользовался, когда он сам разрешил.

Память шептала слова из недалекого прошлого несколько минут назад: "Не могу, не хочу".

- Как ж март? Я же не мог так много... проспать?

Настолько увлекся, что эти месяцы показались ему двумя неделями? И поэтому Влад успел к нему охладеть? Безумие. Так не бывает, они не в фантастической книжке. В ушах снова зашумела кровь.

- Почему ты не можешь и не хочешь оставаться?.. - "со мной до марта".

Голос опять упал, зато стена между ними появилась и не давала подойти, обнять и заглянуть в глаза еще раз, так глубоко, как получится.

0

6

-  А я и пытаюсь! - огрызнулся Влад. - Как будто у меня теперь вообще получится жить. Без тебя и всего… этого. Да, - упрямо уставился он на Эйда, напряжённый, как перетянутая гитарная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. - Это билет в Россию! В Москву! У меня отпуск и я хочу уехать домой!

И сложно сказать, что он не соврал - действительно хотел. Потому что соскучился по маме, по друзьям, Москве. Не смотря ни на что, Влад любил Россию, любил Москву, и скучал по беспокойной атмосфере столицы. Только вот теперь нахрен она ему не сдалась без Эйда! И это одновременно злило и приводило в отчаяние: пока его патриотический разум складывал вещи по цветам, сезонам и категориям, его дурное сердце строчило смс-ки с криками о помощи. А теперь вот Хартли вообще здесь и совершенно непонятно что делать и куда бежать вот этим всем. 

Эйд здесь и снимает футболку. Только чтобы переодеться, но Влад всё равно засмотрелся, откровенно рассматривая обнажённую грудь. Как будто специально это делает. Показывает, что Влад потеряет, если уедет. Как будто он не знает прекрасно, что потеряет. Как будто он хочет это потерять!

Брошенная фраза про суицид озадачила и заставила недоуменно сдвинуть брови. Вроде они уже обсудили это, Влад говорил, что не собирается ничего делать с собой. Ну вот так прямо и очевидно, попытка убиться о работу и голодовку не считается. Или теперь что,Эйд думает, одна дурная ошибка в юности и он теперь будет по любому расстройству вены себе резать? О нет, Влад слишком труслив,чтобы решить все проблемы разом, он будет отчаянно цепляться за отвратительную насквозь прогнившую жизнь, день за днём, пока это воспаление не выльется в сепсис и не убьёт его сердечным приступом или ещё какой болячкой пострашнее.

Ну, наверное это суицид. Только очень медленный и мучительный.

-  Что? Что мы решили? Это ты решил! Ты решил, что можешь развлекаться со мной до марта, а потом отправить меня домой и забыть, продолжая трахаться со своими мужиками!  - Влад вскочил с кровати и нервно заметался по комнате, неуклюже натыкаясь на коробки. - А я не смогу! Не смогу продолжить ни жить, ни существовать, ни вообще ничего! Без тебя! Это будет не жизнь, это будет пустота!

Она и сейчас будет, кого он обманывал. Но всё ещё наивно надеялся, что сможет собрать себя по кускам и склеить их хоть как попало, вразнобой и с отвалившимися деталями, которые остались у Эйда в квартире. А вот в марте уже точно не получится. И бесило, что он говорил это уже ни один раз, говорил с самого начала, что утопает в этих отношениях с каждым днём всё глубже, и даже сейчас уже практически не выбраться, а что он будет делать в марте? Умолять продлить ему контракт ещё на год? Валяться в ногах у Белова? У Стаса? А дальше? Ещё через год? Просто сдохнет на пороге Эйда, когда с ним окончательно расторгнут контракт?

Что ему делать дальше?! Когда всё закончится?!

-  Да потому что я хочу! - заорал Влад. - Почему ты меня не слышишь? Я хочу остаться! Не могу я уехать! Особенно вот так, не попрощавшись и ничего тебе не сказав, поэтому вот я тебе и говорю! У меня ёбанный отпуск и я уезжаю! В грёбанную Москву, нахуй!

Кажется, у него истерика и ему нужен санитар с печальными и добрыми глазами. Потому что весь его недосып, недоедание и нервное напряжение вынесло цунами на поверхность и затопило Эйда звуковой волной истошного вопля, который соседи точно должны были услышать. Учитывая, что в его тихом, спокойном и престижном районе никто так не орал, можно было ожидать гарду с минуты на минуту.

Влад яростно схватил первую попавшуюся сумку и потащил её к двери, матерясь на неё: “что ж ты сука такая тяжёлая то?” Про то, что она на колесиках он даже и не вспомнил. Вернулся, правда быстро, бросил её у двери, прошёл мимо Эйда, стараясь не смотреть на него, пнул по пути коробку и тяжело осел на кровати. Буря улеглась, и его это напугало. Вообще подобные всплески для него были совершенно нехарактерны и он редко злился в принципе. До того, как в его жизни появился Эйд, и режим “дипломат в припадке” теперь был у него постоянным. Нет, ирландские дирижёры совершенно не способствовали нервному спокойствию русских атташе.

-  Господи, я так запутался, - глухо произнёс он. - В этих отношениях, в тебе, во всём. Я не знаю, что мне делать. И как дальше мне жить. Ни с тобой, ни без тебя, - тяжело вздохнул Влад и поднял голову, ловя взгляд Эйда. - И скажи мне, что ты сделал с моим таксистом?

+1

7

- Хочешь уехать в отпуск, ничего не сказав, собрав предварительно все вещи в своей квартире и написав мне то, что ты написал? За идиота-то меня не держи хотя бы, солнышко.

Он не понимал. Или понимал слишком примитивно? Никакого самоубийства, Влад хотел, чтобы тот не дал ему уехать. Но он хотел уехать к семье. Не навсегда. Но все-таки не собирался возвращаться. Явно любил его - говорил сам и честно, Эйд почувствовал бы ложь, - но считал слишком постыдным оставаться и превратить это в нечто настоящее.

И почему-то не верил ни единому его слову, сколько бы Эйд не пытался. Раз за разом все, что он делал. обнулялось до того треклятого вечера и тех дурацких двух месяцев, когда он пытался смириться с тем, что чудес все-таки не бывает, как не бывает вторых шансов, подарков судьбы и всего этого дерьма. Не бывает даже возможностей поработать над былыми ошибками.

Даже переодетая нормально футболка, из-за которой он теперь чувствовал себя по-идиотски, когда оказалось, что он просто неправильно интерпретировал все знаки, не помогла встретить очередной удар по одному и тому же больному месту.

Слова больно кольнули в бок, не хуже кинжала, пожалуй. Ощущение такое, что столбик достижений просто стерся, поделился на ноль, пытаясь уничтожить и его заодно. Действительно, чего стоят все его чувства и все его попытки, если изначально все это воспринимается не более, чем игра ради призрачной выгоды и коротания времени? Ничего. Все это ни хуя не стоит! И все сказанное дальше как будто не имело смысла, потому что звучало, словно обвинение.

Он пытался отшучиваться и делать вид, что не замечает этого, что это совсем не задевает по так и не закрытому щитку с оголенными нервами вместо проводов. Пытался почти три месяца. Но после всего того, что уже успело случится за прошедшие несколько недель было невозможно игнорировать, как мучительно и туго сжимаются под сердцем, не давая вздохнуть, боль и злость.

Очередные слова, которые на самом деле не имеют ввиду.

- Развлекаться?! - голос скакнул на пару тонов выше, тут же падая немного, чтобы хватило воздуха на новую фразу: - А чуть от остановки сердца я не сдох по пути сюда тоже для развлечения? Это же так весело - бояться за того, с кем просто хочется поиграть и забыть, - сарказм ядом просачивался меж слов. - Я ведь делаю это каждый день, со всеми подряд.

Было опрометчиво думать, что стоит ему хоть немного повысить голос, и тон беседы притухнет, потому что они побоятся оба сказать что-нибудь не то в пылу заразной нервозности, которой Эйд заражался от Влада на раз-два, стоило хоть немного спустить поводок своих реальных чувств и эмоций. Тон не притух, и всплеск Влада заставил съежиться, бесцеремонно разрывая звуковое пространство, врезаясь в подкорку и пробуждая волны какого-то другого страха.

Эйд смог только успеть притормозить себя, чтобы не ответить сразу же на той же волне. Отшатнулся, когда Влад попытался пронестись мимо него с огромной сумкой на колесиках в руке - как минимум, потому, что побоялся, если такой на ноги сейчас упадет, то костей стопы точно не соберешь потом. но больше с места не сдвинулся и ни слова не проронил, только головой покачал самому себе. Предсказуемо, Влад быстро вернулся, шваркнув чемоданом где-то в коридоре.

Только теперь Эйд заговорил. Раздраженно, но воздержавшись от повышения тона:

- Я прекрасно тебя слышу! И значит, бля, не попрощавшись, ты не можешь, видите ли, уехать, а если попрощаешься - то за милую душу? Да еще и наврав мне в глаза посреди штабелей коробок, что это - ну конечно же! - совершенно ни хера не побег, а просто отпуск? Ты, может, на море тоже все свои шкафы собираешь?

Это просто смешно, что ему вообще приходится говорить это, да еще и не в первый раз. Так смешно. что убиться можно. Какая-то театральная буффонада, еще немного, и они начнут бегать друг за другом с колотушками, чтобы комично настучать, приправляя свои действия тупыми, гротескными шуточками про то, кто и сколько раз перед другим провинился.

Даже раздражение, впрочем, стухло, оставляя только усталость. Он даже не думал, что полет сюда и испуг его настолько истощили, что он не может позволить себе даже нормальную ссору. Хотя, может, дело не только в истощении, а в том, что он в принципе не может позволить этому окончиться так глупо.

- Съел я твоего таксиста, - буркнул Эйд в ответ, тяжело падая на кровать рядом с Владом, но не слишком близко, упираясь локтями в колени. С такого ракурса комната казалась морем коробок. Большие высокие образовывали волны на его поверхности. По ним катались насмешливые маленькие сёрфингисты безысходности. - Я же "дракон", я настоящий злодей этой истории, который держит Alenushka в башне. Или что там.

Про то, что отсыпал денег из бумажника Влада, Эйд не сказал - забыл. Да и вообще - Влад творит херню, вот пусть и расплачивается. Кажется, в пабе так же было тогда...

- Зато я знаю, что тебе сделать. Выбор. Наконец-то, - его серьезный взгляд встретился с очередным потерянным Влада. Они снова как будто пришли к началу этой уродливой сценки. Даже страх имелся, пусть и другой. - Но на самолет ты уже не успеешь. Я верну деньги за билет.

+1

8

-  Нет, я не хочу в отпуск! Я хочу… Я…

Влад перебирал в уме весь свой запас английского, чтобы выбрать из него хоть что-то максимально приближённое к тому, что он хотел. Проблема заключалась лишь в том, что у этого не существовало слова ни на английском, ни на русским, ни на румынском, ни одним языком мира невозможно было объяснить всю ту свалку из желаний, которая засоряла его мозги последнее время. Ему требовалось несколько хороших мусорных машин, чтобы это разгрести.

-  А я вообще не езжу на море! - ядовито выплюнул он. - Я это сраное море только два раза в Сочи из окна нашей дачи видел, а это не море, а так… херня полная! И я тебе не вру! Я тебе прямым текстом говорю - я у-ез-жа-ю! Навсегда! Не в марте, а сейчас! Потому что сейчас я ещё могу уехать! Хоть как-нибудь вот так, но могу! А что мне делать в сраном марте?! Если ты сможешь забыть это, продолжить жить дальше без меня, то я - нет! И чем дольше это продолжается, тем тяжелее мне тебя отпускать, но если ты думаешь, что кто-то мне продлит визу или контракт в марте, то ты глубоко ошибаешься, меня вышвырнут отсюда к ебеням, хочу я этого или нет, потому что у меня ёбанная виза до марта, я сраный дипломат, у меня жизнь до смерти расписана, два года в Москве и в следующую жопу мира, и Господи благослови, если меня там пристрелят нахуй! Потому что я не знаю, как мне жить после этого марта! -  Влад устало потёр пальцами пересохшие глаза, в которые песка было больше, чем в Сахаре. Бессонные ночи плюс многочасовая работа за компьютером и бумаги не слишком способствовала их здоровью и процветанию. Он сейчас скорее всего выглядел как обдолбавшийся белый крыс. Такой же страшный и красноглазый. - В жопу засунь себе эти деньги, - зло букрнул он, поворачиваясь и сталкиваясь взглядом с Эйдом. - Мне билет Посольство оплачивает, я ничего не потеряю. А если бы и потерял, у меня есть деньги заплатить за свой билет!

Как и есть деньги купить себе сотовый телефон, машину, тряпки и всё остальное, включая квартиру Эйда вместе с ним самим. Иногда ему казалось, будто Эйд считает, что он с ним из-за денег и подарков. Что бы вообще тот сказал, узнай сколько у Влада действительно есть денег, особенно если распродать всю нахрен не нужную недвижимость, коллекцию чёртовой раритетной мебели, персидские ковры со стен, картины, японский фарфор. Вместе с ненавистной квартирой и не менее ненавистной дачей в Сочи. Распотрошить счета, включая то, что осталось от Лена после смерти и совершенно не тронутое. А теперь, когда Влад ещё и узнал, что брат жив, он вообще не мог решить, что с этим делать, потому что сердцем хотел отдать всё Стасу, но разумом понимал, что это будет выглядеть не просто странно, а очень странно. И это он ещё никогда в жизни не залезал в тот счёт, который для него когда-то открывал старший, чтобы скидывать на карманные расходы.

Он и правда как чёртова принцесса с приданным в полцарства. Завидный, мать его, жених. А всё, что ему хотелось, чтобы его личный дракон запер дверь на замок побольше, а лучше не на один, и сожрал бы ключи. Где меняют полцарства на свободу? Сколько надо отдать сказочнику, чтобы купить себе дракона? 

Сколько надо заплатить денег, чтоб купить счастье? 

-  Я его и сделал, - качнул головой Влад и отвернулся, разглядывая коробки. - Я сделал выбор. Вот он, - махнул он рукой на вещи. - Я не могу остаться до марта, Эйд. Просто не могу. Мне нельзя.

Как объяснить то, что не существует? Как рассказать о том, чего нет? Как вывалить на любимого человека своё дерьмо, чтобы и не запачкать, но при этом сунуть носом в выгребную сортирную яму? Влад не хотел, чтобы Эйд узнал об это хоть когда-либо, и видит Бог, если бы был в силах, то запихнул бы того в скафандр и натянул бы противогаз, чтобы ирландец даже не соприкоснулся с этой части Троекурова Владислава Юрьевича. Но Эйд должен знать. Это всё равно не могло держаться в тайне вечно, и оно бы вылезло в какой-нибудь самый неподходящий момент, принеся ещё больше вони. А сейчас у него хоть сколько то решимости всё рассказать. Объяснить, почему он это делает. Почему не может поддаться уговорам и позволить себе жить с мужчиной. Хотя бы до марта.

Ему нужно было прекратить это ещё три месяца назад. Ему не нужно было это вообще начинать.

-  Я убил своего старшего брата, - глубоко вздохнув, как перед прыжком в бездну, начал Влад. Обманчиво спокойным тоном, но внутри всё бурлило и дрожало. Как и его руки и голос. И он надеялся, что в резко вылезшем акценте Эйд правильно уловит смысл слов. - У меня в детстве никого не было, кроме Лена. Ни друзей, ни товарищей, ни родителей, никого. Он был единственным близким мне человека. Мама… мама пыталась выжить рядом с отцом, с сестрой мы редко виделись и её это коснулось меньше всего. И слава Богу. А я жил в этом. Мне было очень страшно, когда отец кричал на маму, или бил вещи, или просто кричал, и я прятался у него. У Лена. Он всегда переводил внимание на себя, отвлекал, прикрывал меня, защищал, был всем для меня. То,что не давало мне спятить. У него всегда получалось успокоить отца. Когда отец избивал маму, или просто орал на всю квартиру, швырял бутылки об стены, я не мог уснуть без его объятий. И поцелуев. Он держал меня всё то время, пока отец бесился, и шептал, что все будет хорошо, что он спасёт меня, не даст обидеть. И это отвлекало меня, и его. Это было нормально, наше… наша… то, что мы делали, это… - Влад споткнулся на словах, затыкаясь и нервно пытаясь найти хоть какой-то приемлимый аналог тому, что он уничтожил самовнушением, выдрал из памяти, но как оказалось, не до конца. И вот оно вылезало из тьмы, с липким чавканьем цепляющихся за воспоминания щупалец, и шептало… У того, что они делали было название, как бы Влад не отказывался произносить его вслух. Конкретное, точное определёние, но будь он проклят, если скажет когда-нибудь его. - Это нормально! - криком выдрал из себя Влад. То, что повторял себе все эти годы. Всю свою жизнь. - Нормально, слышишь?! Он был моим братом и я любил его! Как все нормальные братья любят! Потому что мы семья, мы должны были держаться друг за друга. И любить. Иначе просто повышибали бы себе мозги ещё в детстве, что он, что я! Но мне стало мало,  я захотел большего,  перешёл границу, потребовал слишком много, и Лен тогда мне впервые отказал. Ушел спать к себе  И… Он вцепился в эту чёртову командировку и уехал меньше чем через месяц, но перед съехал на свою квартиру, потому что не хотел оставаться со мной наедине. Больше не хотел! После всего, что было, после всех этих лет, он отстранился, даже руку пожимать перестал! Вообще. Он ушёл от меня! Ушёл, потому что я сделал то, что нельзя! Но я так его любил, Эйд. Мне было всего пятнадцать лет. Я не знал, не понимал до конца, что так нельзя, к тому же я встречался с девочкой и  Лен поддерживал меня, радовался, помогал как себя вести. И у него кто-то был, мы были нормальными, он просто спасал меня от того Ада, в который нас всех загнал отец. А я предал его своими чувствами, которые были отвратительным и запрещёнными. Но ничего не мог с ними сделать!

Он вскочил с кровати и отшатнулся в сторону, подальше от Эйда, не в силах даже смотреть на него, потому что не хотел увидеть в его лице то самое презрение, которое заползало на Юрия Троекурова всякий раз, когда он видел своего младшего сына. Смесь отвращения, разочарования и надежды, что может быть тот починиться и станет нормальным. Втиснется, наконец, в формочку примерного сына, в которую с самого рождения пытался его запихнуть отец. А он, пластичный и податливый в руках брата, застывал бетоном у отца и не засовывался, как бы тот ни пытался его подогнать.

И сейчас он тоже пытался изо всех сил выбраться, но, кажется, отбитыми и стёсанными углами провалился в отцовскую форму. Только остальные углы всё равно торчали в разные стороны и никак не желали укладываться никуда. Но самое тяжелое, что он сам не мог никак себя подобрать. Что же он вообще такое?

-  Лен вообще не должен был идти в разведку, я должен был пойти в разведку, а он остаться с отцом в ФСБ, потому что папа видел его своим преемником. Видел его генералом ФСБ, а затем и главой МИДа. Но Лен обменял свою жизнь на мою. Заключил с отцом договор, что он идёт в разведку и делает всё, что отец хочет, а меня отправляют в дипломаты. В МГИМО. - Влад привалился спиной к стене, где когда-то висела на крюке его боксёрская груша, сейчас также тщательно упакованная в специальный чехол и дожидающаяся своего часа в углу. Сегодня бы он её не потащил в Москву, но уже принял решение,что попросил бы Стаса переправить вещи следом. Когда бы решил вопрос с разорванным контрактом. Он всё ещё не мог поднять голову и посмотреть на Эйда. Не мог и не хотел. -  Я не могу подвести его, не могу предать его жертву. Он умер ради меня. Он погиб из-за меня, потому что я не смог сдержаться. Потому что я отвратительный, я убил Лена, не смог защитить маму, не смог дать отпор отцу, ни разу, он… он… он… - Влад захлебнулся воздухом, цепляясь пальцами за окрашенную гладкую стену, и несколько раз судорожно вздохнул, пытаясь выговориться слово. Ему было больно, когда он вскрывал эту воспаленную рану и выскабливал из нее без анестезии гной, пока душа не начала кровоточить. Ему было трудно дышать от этой боли. - Он насиловал её, - почти выдохнул  он. - Когда Лен уехал, отец окончательно тронулся, ненавидел меня за это, за то, что пришлось отдать любимого сына в разведку, а не меня, ненавидел меня за любовь брата, за то, что тот был на всё готов, чтобы только не подпустить меня к военным, ненавидел маму, за то, что я урод. За то что мама любила меня, и сестра. Оля пыталась забрать меня, но он не дал. Я был уродом, но меня любили, родные, друзья отца, одноклассники,учителя, а он не понимал за что? Потому что он считал, что меня любить  не за что. Я недостоин этого. А у мамы уже не осталось никаких чувств к отцу, она больше не любила его и не  хотела с ним… спать. И он заставлял её… Приходил пьяный от своих баб, воняющий сексом и дешёвым духами потаскух и требовал от мамы доказательств, что она ещё может удовлетворить его. Она  кричала, умоляла остановится, звала на помощь, а я только надевал наушники и забивался в угол в своей комнате, чтобы только не слышать её криков. Поэтому я до сих ненавижу тишину, ненавижу, когда музыка не забивает её, потому что привык забивать крики моей матери! А что я мог?! - заорал он. Понимал, что надо замолчать, остановиться, перестать рассказывать и вываливать на Эйда весь свой кошмар, потому что не нужно это было ему. Потому что Влад - ебучее солнышко, позитивное и беспроблемное, всегда улыбающееся, даже если хочется выброситься в окно. В чёртовом Посольстве всего два этажа. Но он уже не мог остановиться, как прорвавшаяся плотина, пока не иссякнет до бетонного основания, будет затапливать Хартли говном. - Мне было семнадцать, я весил шестьдесят килограмм против двух метров и почти сотни отца и его многолетней военной подготовки, хотя это нисколько меня не оправдывает! Это моя мама! А я мужчина, я был обязан ее защитить! Но я не мог, а Лена не было, потому что это я виноват в том, что он уехал и больше не мог нас спасти, всё что я мог это только блеять как овца, когда отец принимался избивать уже меня! Я должен был что-то сделать! Должен был помочь маме, должен был остановить, должен был сдохнуть ещё до рождения, но меня вытащили, а мама чуть не умерла от кровопотери и лишилась возможности иметь детей. Из-за меня! Отца не было, он уехал в командировку, а меня выхаживал брат, приходил из школы, помогал няне мыть меня, кормить, стирать, сидел со мной, пока делал уроки и качал. Он защитил меня, любил, а я убил его! Потому что пошел на поводу у своих мерзкий желаний! Потому что захотел большего, чем он давал! И не смог остановится, как не смог и с тобой! И теперь под ударом ты! А я настолько отвратительный, что даже не смог уехать и оставить тебя в покое, потому что не хочу этого!
 
На губах почему-то солёно. И горько одновременно. Слёзы. Злые, горячие, обжигающие глаза. Влад всё-таки не выдержал, и душащая болью в как-будто переломанном горле ненависть к себе всё-таки вырвалась наружу, перечёркивая лицо мокрыми дорожками. Он сполз по стене на пол, утыкаясь лицом в ладони. Влад не видел Эйда, не хотел видеть как его заботливый и полный любви взгляд сменяется сначала недоверчивостью, а затем ненавистью. Но он должен был это сказать, потому что невозможно жить, когда между людьми такое. Невозможно вообще жить, когда таскаешь это в себе и не можешь высказать, даже мысленно, и оно душит, убивает, хватает за горло тощими пальцами и давить трахею, пока она не начинает хрустеть, лишая кислорода. Влад  пытался сказать что-то ещё, но слова уже просто не лезли из глотки, только крик, но даже он не вырывался, выползал с хрипом,  и Влад давился им, задыхался, пытаясь вздохнуть, но выходили лишь астматические хрипы. Пока что-то не лопнуло в груди, кажется, что сердце, настолько было больно. А скорее всего это его преграды, что он строил столько лет,  разрушились и обвалились с грохотом крови в ушах и горькими, разъедающими кожу слезами ненависти. К отцу, брату, своей жизни.

Себе.

Влад скорчился на коленях, обхватив голову руками и боялся даже посмотреть на Эйда. Боялся увидеть его спину. Боялся услышать хлопок закрывающейся двери. С этим нельзя жить. Это не то, что ты ждёшь от своего возлюбленного. Это грязь. Даже в канализации чище, чем в душе у Влада, и он бы понял, если бы Эйд ушел. Но все равно страшился посмотреть.

-  Тебе будет лучше, если ты забудешь об этом. Отправишь меня домой и найдешь себе кого-то нормального. Без всего этого дерьма. Кого-то, кто достоин тебя. Кто сможет сделать тебя счастливым.

+1

9

- Да схрена ли ты решил, что я смогу?! - да, от потерянности Влада слова его жалить меньше не стали.

Еще одна болезненная вещь, которую Эйд старался игнорировать, потому что Влад даже не представлял в полной мере, как это задевает. По его, Эйда, вине не представляет, потому что, пожалуй, ему стоило говорить это чаще. Ему чаще стоило говорить и спрашивать, а не отвлекать в надежде, что мишура веселья сотрет рано или поздно все, что под ней. Но это работало только с голливудскими звездульками, и совсем не работало с реальными людьми.

- Потому что это не твоя жизнь! Со мной или без меня, рано или поздно, но ты поймешь это! Только, возможно, когда уже будет поздно. А я, блин, не хочу, чтобы было поздно! Потому что ты этого не заслуживаешь и, самое главное, можешь изменить.

Напряжение выдохлось, и, как обычно, его сменила усталость. Всеобъемлющая, давящая на плечи и поглощающая, куда большая, чем один момент в их существовании. Сейчас они оба как будто были обнажены перед безысходностью, и было видно, как они оба на самом деле истощены этим всем. Морально вымотаны до того состояния, когда человек стоит на краю и должен либо упасть за него, либо из последний сил убежать в противоположном направлении и никогда больше не возвращаться. Физически Владу не удалось убежать, но от того, что он сделает дальше, зависело сегодня слишком много. Очередная причина для аритмии, для пропущенных ударов сердца и ноющего, зудящего ощущения за грудиной - не то не случившиеся объятья, не то желание задушить самого себя голыми руками.

- Я не понимаю... - Эйд расстроенно покачал головой, зарываясь пальцами в волосы и тяжело вешая голову на руки.

Не понимает чего? Почему нельзя? Почему сложно дать себе привыкнуть к тому, что потом потеряешь? Это было какое-то глобальное непонимание, в котором он терялся, как исследователь, которому без всего было велено изучить все. Отсутствие полной информации и инструмента, помноженные на срочную необходимость. Он терялся и понимал, что неизбежно ходит по кругу. Ходит по кругу, пока время утекает сквозь пальцы. И вот теперь оно ушло, его время кончилось, а космос был все также безразличен к его упрямым отчаянным попыткам.

Вместо ответа, какого-нибудь из тех, что обычно давал ему Влад, повисла тишина. Долгая и некомфортная, но Эйд видел, что Троекуров думал. А пока он думал, по его телу незримо ходили внутренняя дрожь и темная тревога, та самая, которая заползает черной тенью прямо за сердце, скребется там и изматывает, пока не упадешь, словно замертво, от измотанности. 

А затем музыка оборвалась. Даже у их ссор, у их безмолвного пребывания рядом друг с другом была невесомая, иногда даже неслышимая, но мелодия. Но сейчас любые звуки, любой фон как будто высосало из их жизни. Это было похоже на ту тишину, которая погребла его под страхом ранее, когда он ехал сюда, но даже та не была вакуумной - там как минимум его сердце гулко отбивало ритм чечетки, выстукивая азбукой Морзе: "Что приедет быстрее - ты, смерть с косой или сердечный приступ? Что-что-что?" Там был нарастающий гул, от которого хотелось лечь и заплакать, настолько он давил своей неотвратимостью. Здесь же - ничего.

Как будто все гребаное мироздание ждало, пока будут произнесены первые слова - настоящие слова, безжалостно честные и разрезающие эту бесконечную ленту Мёбиуса, на которой они пытаются догнать друг друга и каждый раз не преуспевают. И вот они были произнесены, стянули пространство и время в точку одного-единственного момента. В точку исповеди. Может быть, они не оба хотели этого, но они оба, кажется, это заслужили.

Первое брошенное предложение не шокирует - ощущения шока у Эйда притупились уже давно. Стоило Владу заговорить о всем том, что лезло изо всех шкафов прошлого, в нем всегда просыпался фаталистичный драматизм. Хотя, возможно, это была просто особенность русской поставленной речи и применения метафор. В любом случае, Эйд давно перестал пытаться воспринимать монологи Влада по предложению, осторожно считывая смысл по следующим и бережно собирая общую картину. Уж в чем-в чем, а в том, что он не слушает и не слышит, Троекуров был не прав. Он слушал чутко и впитывал, помимо голоса и смысла, мимику, интонации, жесты, движения тела, контексты. Не всегда понимал это, но потом с удивлением обнаруживал в своей цепкой в виду профдеформации памяти интересные вещи и факты.

Интересные вещи и факты, подмеченные краем сознания, все же в итоге сложились... в мозаику, которую мозг отказывался выдавать из-за наименьшей вероятности. Но Влад и правда особенный. Он как у Пратчетта - шанс на миллион. Если шанс на миллион, то он обязательно в случае Влада и выпадет. Наверное, сейчас должен был вылезти из пыльного угла его несостоявшийся любитель всяких стремных ток-шоу и начать осуждать. Наверное, он должен морщиться или там... испытывать отвращение? Он не знает, что в таких случаях люди делают. Люди испытывают отвращение даже от того, что кто-то гей, хоть и живет далеко-далеко. Можно ли как-то вообще опираться на это? Он искал, но не находил в себе ничего, кроме отголосков чужой боли, одиночества и собственной тоски от невозможности что-то сделать или сказать на этот счет.

Невозможно сказать, потому что он не мог банально сформулировать все то возникшее в его голове чувственное понимание происходящего. Чувственное, но пока еще не формированное в нечто целостное и единое. Влад как будто почувствовал это, отпрянув, разорвав даже пространственный хоть какой-то контакт, удаляясь на другую плоскость, пряча взгляд. Эйд же бессознательно не отрывал взгляд, одновременно и сфокусированный, и в то же время смотрящий внутрь, в то, что происходило у него в голове и как мозг лихорадочно связывал полученные знания, как Шерлок Холмс под семипроцентным раствором. Во все такой же глухой, вакуумной тишине без музыки.

Глаза сухо жгло - это слезы, которые все не могло зародиться. Им было стыдно вылезать, когда горло дорогого человека разрывают непрошенные крики. Так кричат больные в полевых госпиталях, когда им наживую отрезают конечности и прижигают раны, выдавливают гной, чтобы не начался сепсис. Здесь все было на грани сепсиса и выдавливать было особенно больно. Но мысленно он почему-то молился о том, чтобы Влад не останавливался, пока не выйдет все. Иногда гребаное милосердие требует слишком много садизма к ближнему своему. И в отличие от ебучих религиозных фанатиков, нормальный человек не в состоянии переносить это экстатически и не ощущать при этом ни вины, ни боли, ни страха, ни желания прекратить это.

Хватит. Хватит с него этого. Он уже видел это однажды и прошел мимо. И он не сделает этого еще раз. Просто хватит, слишком много насилия - разного насилия - в одной жизни, которая ничем этого не заслужила, кроме случайного рождения не в той семье. Он обязан это прекратить. Как-нибудь. И после того, что он сегодня услышал, цена вмиг оказалась совершенной неважной. Все это лишь черепки, Все его глупые терзания - все это лишь второй, а то и третий план.

Ему есть так много чего сказать. Тишина немо взорвалась, как в космосе, и в открывшуюся рану на пространстве хлынуло все, что толкалось в голове вместе с музыкой, пока Влад говорил, но Эйд боялся начать обдумывать, наблюдая бездумно за скольжением мыслей. Но теперь слова наполняли рот, и он захлебывался, не зная, с чего начать, задыхаясь и пытаясь не тереть уже почти нарывающие, чешущиеся глаза.

Он чувствовал этот страх, страх, который блуждал во взгляде, что так старательно от него скрывали. Но больно ему было от слез без плача, хоть он и наполовину не мог бы себе представить боль человека, который даже не может плакать, когда лишь тело вспоминает и еще может сделать какое-то нужное действие. Внутри все сжималось, будто он и правда мог по воздуху перенять то, что чувствовал Влад - не прожить. так прикоснуться. Забрать себе хоть часть, отложить в миску.

Он не должен был прямо сейчас ничего говорить из того. что хотелось сказать. Поэтому Эйд тоже отдает контроль своему телу, только оно инстинктивно знает, что делать, пока мозг коллапсирует в агонии осознания, сочувствия и эмпатии, вызывающей тошноту своей неконтролируемости. Как желе, Эйд сполз с кровати, приземляясь рядом с Владом на колени и обнимая. Щека встретилась со щекой, стирая еще теплые слезы. Сейчас было не важно даже то, ответит ли Влад на объятья или нет. Они просто должны были быть.

- Я уже нашел кого-то нормального, кто делает меня счастливым. Это ты. Как же ты до сих пор этого не понял?.. - он сжал Влада крепче, наверное, чтобы тот вообще услышал, что он почти неслышно говорил.

Ему все еще есть много чего сказать, но слова никогда не будут и вполовину равны тому, что человек делает.

+1

10

Возлюбленный. Заметил ли он сам, что произнёс это про себя. Мёртвое, безжизненное  поле в голове, не могло долго оставаться пустым, и при малейшей возможности начало засеиваться новыми мыслями, как природа отвоёвывала своё на заброшенных пустырях. Эти мысли ни хорошие, ни плохие, они просто есть, стоят пока ещё небольшими, но уже крепкими всходами, грозясь забить собой всё пространство.

Это рациональные мысли. Те самые, которые безучастно сообщают, что Влад если не гей, то бисексуал точно, что он безнадёжно влюблён в мужчину и что тот самый мужчина влюблён в него. И сбежать, спрятаться от этой любви у него не получится никогда, даже если его пошлют с дипломатической миссией на луну. А ещё, что когда-то он был влюблён в собственного брата, у них случился инцест и брат его бросил, обрекая на месяцы тоскливого безумия, закономерно окончившиеся шеренгами успокоительных трав, которые ничерта не помогли после смерти Сталена. Зато помогли антидепрессанты. Волшебные таблетки счастья успокоили бушевавшее горе и заставили поверить, что у него всё хорошо. Почти. Ровно до того момента, как в жизни Влада не появился ирландский дирижёр Эйд Хартли одним своим видом выбивший все гнилые подпорки в патриотически идейной гетеросексуальности.

Никто ещё не привлекал Влада настолько сильно, как Эйд, и то, что его хорошие мысли упорно выдавали за уважение и дружескую симпатию на самом деле было настоящей любовью с первого взгляда. Как она сработала, вряд ли смог бы понять даже самый маститый профессор по отношениям, да и рациональным мыслям было всё равно. Они просто констатировали факт, что в этом случае антидепрессанты уже вряд ли помогут. У Влада не получится их прополоть, как он сделал с воспоминаниями о Лене. Эти чувства скорее убьют, чем отпустят.

Слова выдохлись, как пузырьки газа в забытой на столе бутылке шампанского, и больше не вырывались на поверхность весёлыми тонкими струйками, они мёртво и почти неподвижно покачивались в толще ноющей, бесконечной боли, которая, как оказалась, не покидала душу никогда. Она лишь притаилась, испугавшись отлично вымуштрованных хороших папиных мыслей, но всё равно продолжала таиться в кустах и совершать одиночные вылазки в стан врага. Его несчастная голова - неутихающая война с массовым геноцидом, огромными жертвами и потерянным уже очень давно смыслом. Влад уже давно не понимал, с кем и за что он воевал, но всё равно продолжал по инерции кидать войска в бой. Он - давно устаревшая программа сражения после вымирания всего человечества, продолжающая и продолжающая бессмысленно рассчитывать алгоритмы и строить графики боёв. По инерции. Потому что кто-то её когда-то запустил.

Эйд не ушёл. Сил не осталось даже удивляться, только всеобъемлющее облегчение с которым он привалился к его груди.

-  Ты не понял? - вопросительно качнул он головой, не делая, правда, никаких попыток отстраниться. - Я спал со своим родным братом. Три года. Пока не потерял над собой контроль. Всё ещё думаешь, что я нормальный?!

Вот и сказал. Вслух. То, что скрывал ото всех больше десяти лет. Даже от собственного брата с которым когда-то спал. Их прошлое - табу даже для Влада и Стаса. За этот год общения ни одного слова, жеста, намека - полнейшее ничто - о том, что происходило когда-то за закрытыми дверьми их общей комнаты. Влад не вспоминал, Стас - не напоминал. И вот колючий окровавленный комок вывалился изо рта Влада и валялся теперь между ним и Эйдом, обвиняюще тыча острыми иголками в отвратительность происходящего.

-  Но я не гей, - прошептал он, с трудом поднимая ставшими чугунными и неподвижными руки, обнимая Эйда. - Не гей, слышишь?! Я нормальный. Но  я  люблю тебя и это никак не связано с тем, что ты мужчина. Это просто ты, я бы любил тебя, будь ты даже розовым желе с другой планеты, я не могу это изменить, не могу контролировать, не могу жить без тебя. И с тобой тоже, мне нельзя. Не могу уехать, и не могу остаться, и… Господи, как же я запутался! Ничего уже не понимаю в своей жизни, не знаю, для чего всё это. Я пытался прекратить, хотел уехать, забыть, но… просто не смог. Не знаю, зачем я тебе написал. Но я бы сдох в самолёте, если бы не увидел тебя в последний раз. Ты убиваешь меня, каждый день, приближающий меня к концу контракт - убивает. Мысль, что мне придётся уехать и больше никогда не увидеть тебя - парализует. Я забываю, как работать, есть, спать. Зачем открываю глаза по утрам. Не уверен, что я вообще доживу до марта. Ты не отпускаешь, - тоскливо выдохнул Влад. - И с каждым днём пробираешься в меня всё сильнее и сильнее. Как мне дальше жить без тебя? Да и зачем мне вообще надо будет жить?

Словно уехав сегодня он смог бы жить. Но об этом Влад тоже не думал, убедил себя, что сможет, что всё получится, что сейчас будет проще, чем в марте. Хотя - проще. Он слишком хорошо знал себя, понимал, насколько сильно привяжется к Хартли, прирастёт к нему каждой клеткой своей души, что не получится даже отодрать - только выдрать. Целиком. И вот тогда это действительно будет смертью. По крайней мере для части него.   

-  Нет у нас с тобой будущего. Нет и не может быть. - Влад прижимался всё сильнее, погружая пальцы в волосы Эйда, сжимая и вытягивая их в кулаке. Он хаотично целовал его в щёки и скулы, царапаясь о колкую щетину и судорожно хватался за эти ощущения, реальные и яркие, помогающие удерживаться в настоящем. И чувство крепкого плеча у груди, тепла чужого тела и объятия - так знакомо и давно забыто. Никто не поддерживал его после ухода Лена. - Но я не могу перестать тебя любить.

Быть может он врал самому себе, в конце концов именно это получалось у Влада лучше всего. И он не пытался уехать, а где-то в глубине толпы плохих мыслей, израненная и почти добитая, но пыталась выжить одна, перебинтованная и обколотая обезболивающими. Упорно цепляющаяся за жизнь и не желающая умирать. Мысль о том, чтобы его переубедили. Уговорили остаться. Навсегда.

Но стоило ей лишь издать вздох чуть сильнее, как вокруг поднимался такой протестующий вой, что Влад переставал слышать вообще хоть одну мысль. Хорошую, плохую, разумную или не очень. Это пария. Отверженный. Прокажённый в его разуме, от которого шарахались все. Наверное, стоило вовремя сдать её в лепрозорий, а теперь она разлагалась где-то в глубине сознания и грозилась заразить всех. Удивительно, как он ещё не спятил. Потому что всё, что Владу хотелось, так это разбить свою дурную голову о ближайшую стену и перестать думать.

-  Увези меня отсюда, - безжизненно произнёс он куда-то в висок Эйда. Если после работы у него ещё и оставались силы на последние сборы, то теперь они закончились все. Вытекли вместе с обличающими словами, ненавистью, болью. Если бы не Эйд, он бы просто упал. И остался лежать, пока не околел бы от жажды и голода. Наверное сейчас Влад не смог бы даже встать сам. Его жизнь, всё, что он понимал и тщательно раскладывал по полкам, обрушилось и валялось на полу. И что с этим делать он просто не представлял. - Куда угодно. Как можно дальше. Иначе я здесь тронусь. Я больше не могу.

+1

11

- Я все прекрасно понял, наверное, даже раньше, чем ты сказал это, - какими-то глубинными несостыковками в повествовании и поведении, эмоциональным восприятием, подсознательными сдвигами - не важно. - Но это совершенно ничего не меняет. Кроме того, что, почему-то, мне хочется бить по лицу твоих мертвых родственников.

Потому что Влад поразительно нормален и поразительно в себе после всего, что случилось. Сколько бы отец не пытался его искалечить, сделать моральным инвалидом, сила и любовь к жизни только продолжали расцветать, опутывая корнями и лианами, поддерживая и не отпуская в стан безумия. Душа Влада - дикий сад, из тех, в котором заводятся местные чудовища, чтобы оберегать его от чудовищ куда более опасных и злобных, чудовищ извне, желающих искоренить, вырубить, продать или купить, извратить. Он прекрасно понял, что Влад имел ввиду. Но еще Эйд прекрасно понимал, что не будь этого никому не вредящего чудовища, пришли бы другие. Он хорошо знал других, слишком уж много книг прочёл про серийных убийц, психопатов, садистов и Бог знает кого ещё.

Можно ли в этом случае винить Влада и его брата за то, что они справились, как могли, когда это помогло? Эйд так не считал. Но повод хотеть ударить по лицу все же был, потому что иногда, помимо того, что, было важно как. С этим у Сталена, как оказалось, не вышло. И это причинило боль почти такую же сильную и ломающую, как то, от чего он защищал брата. Непростительная ошибка... н делал такие же. Да, наверное, это тоже причина остро зачесавшегося кулака. Жаль только, что после драки этими самыми кулаками не машут.

Эйд был готов к долгому онемению Влада, но тот растаял так же быстро, как мороженое из Макдональдса в объятьях, тяжело прижимаясь к груди. Он бессознательно поглаживал чуть подрагивающие плечи и лопатки, впитывая ладонями последний нервный импульс после парализованных рыданий. Пока Влад сам не совладал с телом и не ухватился за него мертвой хваткой, почти болезненно вцепляясь пальцами. Зато так Эйду было понятно, что тот живой.

- Никто никого не любит за то, что он мужчина или женщина, солнышко. Я бы с удовольствием стал бы розовым желе, если бы тебе так было проще.

Шепот Влада похож на горячку. Он захлебывался самим собой, всем, что переполняло Троекурова всю жизнь, но не находило выхода, потому что ему внушили, что выхода не существует. Что ничего больше не существует за этими стенами, и он не должен хотеть большего. Оно бы прокатило, если бы не одно "но" - стены коробки стеклянные, и невозможно не видеть, что за ними происходит что-то еще.

- Ты пытался прекратить это не с той стороны, солнышко, потому и не вышло. Ты все еще пытаешься предотвратить проблему извне, которое стучится к тебе, но проблема в том, что держит тебя внутри и не дает выйти.

Проблема не в любви к мужчине, проблема не в жизни за окном и в Ирландии, проблема в том. что он никак не мог отпустить чужое. Это правда решаемая проблема. Просто она и правда решалась с другой стороны. Но для этого ее надо было хотеть решить в свою пользу, а не в пользу мифа - мифа страны, мифа отца, которым тот стал после смерти, мифа жизни в долг.

- Так зачем тебе жить без меня? Раз за разом ты пытаешься оттолкнуть, но разве я ушел?

Не ушел. Потому что сады - цветут лишь один раз в год, но сад в душе человека - раз в жизни. Кто-то думает, что это про первую любовь, но это неправда. Это даже не про первую настоящую любовь, потому что иногда... Иногда даже в этот момент ты не готов понять этого. Разве что, когда уже поздно, когда бутоны опали, так и не раскрывшись. Он не понял тогда, но хотел и был готов понять сейчас, был готов пережить эту весну своего сада.

На Влада эта весна свалилась внезапно, пройдя длинный путь кошмарных засух, землетрясений, обвалов, карстовых воронок, наводнений. Но цветущий дикий сад - зрелище, не сравнимое ни с чем. Неровное и подвижное, они не настанет мгновенно, оперяя то кусты, то одичавшие яблони, засталяя заворожденно наблюдать, как меняется ландшафт - изо дня в день, - как меняются запахи, как сменяются гсоти-насекомые, приходящие каждое за своим лакомством. Дикие сады полны жизни, и даже живущие в них чудовища, как и все живое, наслаждаются весной.

Он не должен был это терять, что бы то ни было. Даже работы приходят и уходят. Но то, что случается один раз - то один раз и случится. И ничто этого не заменит.

- Я все еще здесь. И я буду здесь. К черту это будущее. Давай всегда жить в настоящем, и тогда нам не нужно будет, чтобы оно наступало, - он провел пальцем по лицу Влада - там, где было влажно, теперь было только слегка липко.

С каждым легким поцелуем на скулах и на щеках он забывал как будто бы все, что хотел сказать, помня только о том, чтобы дышать и сдерживать снова разогнавшийся ритм сердца. Правда, просто к черту это все. Он не хотел утягивать Влада обратно. Слишком много. Слишком больно. Нужно обезболивающее. Нужно перестать внутренне сжиматься от слова "люблю".

Просьба как раз звучит похоже на название лекарства. Увезти. Увезти он и правда может. Он не знал, говорит ли Влад про квартиру или вообще, но квартира - это хорошее начало, определенно. Они вцепились друг в друга, как сросшиеся деревья. поэтому поднялся Эйд прямо вместе с Владом, все еще крепко прижимая к себе. Только в конце смахнул большим пальцем все же сбежавшую из глаза слезу.

- Давай, пойдем. Только возьми немного одежды. И удобную обувь. И что-нибудь сверху. По ночам холодно, - он не знал, кого больше успокаивали инструкции - Влада или его самого. - Сначала все равно домой. Я... я, кажется, квартиру не закрыл. И ничего не выключил. Даже свет.

Он сам не знал, почему замялся, перед тем, как неловко расстаться с теплом Влада в своих объятьях, словно боясь, что если отпустить, то тот рассыпется на куски. А после вообще заткнулся, наблюдая за быстрыми сборами Троекурова и тут же отбирая у него сумку, стоило тому закончить. Он был готов валить.

- Я на машине. Идем. Только дверь закрой. И... Наверное, стоит позвонить тем, кто должен тебя встречать с самолета утром?

Нехитрый скарб легко умещался в объемном багажнике Кии, поэтому на передние сидения они погрузились быстро и тут же тронулись навстречу дому. 

На Троекурове почти не было лица, и по глазами залегла задумчивость.

- Прости, солнышко, мне нужно позвонить, Насчет уехать. Ты не против, я громкую связь включу? - он не особо доверял своему водительскому опыту, чтобы вести одной рукой и говорить, поэтому Владу придется послушать немного шумную беседу. А беседа будет шумной, потому что из всех контактов в своем телефоне он набирал тот, что был под названием "Корри Шей". Почетный юристконсульт мистер Шей был сокурсником Маршала, отличным парнем и любителем сходить на стремноватые концерты - на том и сошлись когда-то еще во времена универа, разве что тогда эти концерты стремными не были, а вот когда тебе хорошо за тридцать...

В любом случае, трубку на том конце взяли почти сразу, и эйд однвоременно изменился в лице и в голосе:

- Корри, брат, здорово. Давно не слышались!

- Да это ж сам маэстро звонит! И правда давненько.

- Есть минутка поговорить? И надеюсь, ты за это время не забыл остальные части моего имени, кроме "маэстро".

- Ну просто обхохочешься. Я юрист, Эйд, я помню все твои данные и даже номер твоего паспорта - настоящий юрист должен быть готов засудить кого-то в любой момент времени, - широкая улыбка Корри была слышна даже через трубку. - Да, конечно, говори, я все еще на работе, и это отличный способ не работать.

- Поздновато ты... Вообще, если честно, я по делу.

- Все, что угодно, если там не значится слово "юридический". С этим я тебе сейчас точно не помощник.

- Ха, нет, вовсе нет. Все гораздо более корыстно, особенно для хрена, который месяцами не объявляется, - Эйд хмыкнул. - Я помню, что вы летом за городом живете, и собственно... Я хотел спросить, можно ли как-то к вам примоститься с другом? Мы не будем особо мешать, честно, нам лишь бы шмотки куда кинуть и койкоместо, чтобы кинуть кости на ночь - холодновато уже ночью в палатке ночевать. В общем... Случилось неприятное, и парню надо просто... отсюда. Из Дублина. Куда-нибудь. Ничего не могу придумать лучше и целительнее настоящей деревенской Ирландии и моря. Мне, по крайней мере, тогда помогло.

- Нет, дорогой мой, тебе помогла водка, но, к счастью, не все такие, как ты. А вообще, Эйд, детка, ты не знал об этом, но на самом деле ты именно тот, кто мне нужен сейчас вместе со своей просьбой!

- А, да? - наверное, Владу было странно наблюдать за тем, как он строит лица трубке и собеседнику, который не может видеть его жесты и мимику.

- Определенно. да! Так что еще даже не знаю, у кого цели корыстнее. Короче, мы как раз неделю назад съехали обратно в город. Джулс - не помню, говорил ли я тебе, - но Джулс беременна.

- О, поздравляю, хитрый ты кобель!

- Ага, последние месяцы уже. У нее были ложные схватки, пришлось ломануть в город, и мы так и остались здесь. После Фила, ты знаешь... Я правда стремаюсь.

- Помню. Это вполне себе обоснованно, да и рисковать тебе даже врачи не посоветуют теперь, если прецедент был.

- Именно. Как ты понимаешь. мы не просто съехали, а в кратчайшие сроки телепортировались, побросав вообще нахрен все. На работе полная жопа со всех сторон, я еле до дома доползаю, и ехать два часа в один конец, чтобы все забрать - удовольствие ниже среднего. Фил оставил там своего любимого трасформера и, мягко говоря. уже задолбал. Дуется на меня, спорит постоянно с матерью, каждый день скандалы после работы, когда я препираюсь без всего. То есть, мой график выглядит, как: я прихожу на работу, меня имеют без смазки - ползу домой - меня снова имеют в мозг - потом меня имеет бессоница и тревога - пара часов сна - повторить цикл. Поэтому я буду признателен, если ты разорвешь этот порочный круг, притащишь чертова робота и еще кое-что по мелочи. И закроешь долбаный сарай. Уже неделю думаю о том, что, кажется, я не закрыл долбаный сарай!

- В кого ты превратился, старина, я пришлю тебе на день рождения кресло-качалку.

- Иди ты, Хартли, нет в тебе сострадания к семейным людям. Ты бездушен! Когда вы собираетесь приехать-то?

- Ну... Завтра? Где-то после обеда? - неуверенно больше спрсоил Эйд.

- Класс. Отлично. Заедешь ко мне в офис? Я возьму ключи.

- В офис? Завтра суббота.

- Вот именно, Эйд. Завтра суббота, а я буду в офисе. Уж поверь, про "имеют" я не шутил.

- Ладно, теперь верю. Тогда до завтра? Мы, наверное, на некоторое время тогда застрянем. Будет время нормально поговорить, может. вытащу тебя из твоего ада на обед.

- Ты платишь. Потому что, засранец, мог бы позвонить и раньше. Ладно, до связи. Поеду, нахрен, домой. Счастливой дороги.

- И тебе, - с улыбкой Эйд скинул звонок, забрасывая телефон в нишу между передними сидениями.

Он внимательно посмотрел на Влада, выискивая тревожные признаки... чего-то, сам не знал чего. На всякий случай.

- Извини, как-то все время с ним громко выходит. В общем-то, ты все слышал. Придется, правда, выехать не очень поздно - в выходной на выезде все стоит, если что, отоспимся на месте, там все равно никого нет. Я думаю, тебе понравится. А если нет... Ну, это точно не здесь.

Эйд снова замолк.

0

12

Несколько глубоких вздохов прежде чем оторваться от Эйда, но так и не суметь посмотреть ему в лицо. Рану вскрыли, прочистили, страшная боль утихла, но осталась сидеть внутри тупым нытьем, не давая забыть о случившемся ни на секунду. Она смущала, не позволяла поднять голову и показать глаза, потому что было стыдно. За всё. Что сорвал Эйда, заставил приехать, расстроил, потерял контроль над собой. Рассказал. То, что должно было быть похоронено под несколькими могильными плитами без возможности вылезти даже в Судную ночь. Но прошлое слишком сильное и живучее, оно хотело быть узнанным. Признесённым. И теперь застыло между ними тухлой неловкостью, дёрганными движениями и тягостным молчанием.

-  Даже не думай, - глухо произнёс он. - Лен меня не насиловал. Никогда. Никогда не принуждал ни к чему. Он защищал меня. И любил. Больше, чем кто-либо.

Влад не хотел, чтобы Эйд неправильно понял. Ни про Лена, ни про отца, вообще про его жизнь. И не подумал бы, что Влад жаловался. Потому он не жаловался. Но из его рассказа выходило, какой он весь несчастный, притесняемый отцом и развращённый братом. А это не так. У Влада была хорошая жизнь. Просто с парой проблем. Которые он, казалось, благополучно решил. Как оказалось - показалось. 

-  Я не уйду из дипломатии. Я поклялся смертью брата, понимаешь? На его похоронах я клялся, что стану защищать Родину вместо него, что буду послом и никогда не предам свою страну! - Напряжение отпускало вместе с судорогой в пальцах, получивших свободу от тисков и сумевших наконец расслабиться и выпустить из мёртвой хватки волосы Эйда. Теперь Влад просто пропускал их сквозь них и ерошил осветлённые пряди. Наверное легко жить, когда можешь покраситься в тридцать шесть. - Лен приехал в Новый год, в отпуск. Его давно не было, но здесь он нашёл время и возможность. Обнял меня, как будто ничего не было: нашей размолвки, разлуки, сказал, как он скучает и подарил мне кулон, ну тот, который я всегда ношу, с эгускилоре - солнечным цветком. В Испании считается, что он может отпугивать демонов. Я тогда уже понял, что он получил какую-то опасную командировку и прощается. Похоронили мы его в августе, через восемь месяцев, в закрытом гробу, настолько он был обезображен. Медаль нам выдали, он людей спас. Только никто не знает где и каких. - Влад совершенно размяк и уже практически лежал на груди у Эйда, поддерживаемый только им. Об этом он тоже не вспоминал. Только когда видел Северского. Сначала он думал, что те воспоминания обесценились со знанием, что брат жив, но затем понял, что Лена больше нет. Его брат умер, сколько бы Станиславов Андреевичей не ходило по свету. Северский был совершенно другим человеком, а Сталена он всё равно потерял. - Был такой хороший день, солнечный и тёплый, а я не мог даже понять, что Лен умер. И что мы хороним его. Просто тупо стоял и смотрел на его гроб, на людей вокруг, потом на отпевание в церкви. Я понял, когда его начали опускать под землю, понял, что его больше нет, вообще, нигде. И у меня случился нервный срыв, прямо у могилы. Хорошо, что был папин друг из госпиталя военного с волшебным укольчиком. Мне таких ещё несколько влупили потом. Я лежал на кровати, смотрел в потолок, а люди в гостиной что-то обсуждали, смеялись, ели. Как они могли есть? Лен умер, а они ели, словно ничего не произошло. Словно праздновали его смерть. Мне казалось это отвратительным, неправильным, мама пыталась мне что-то дать, но меня начало рвать и они оставили меня  в покое. Я первый раз поел через четыре дня, после угроз отца, что привяжет меня к кровати и будет внутривенно кормить.  И это было ужасно, желудок отказывался вообще принимать любую еду кроме густой жижи в размере нескольких ложек. А я не мог есть. Вообще.

Господи, кажется он пытался объяснить Эйду, что у него была нормальная, счастливая жизнь. Только что-то пошёл не с той стороны. Всё у него не с той стороны как у людей. За что бы ни брался. Словно кроме боли и дерьма в канализацию имени Владислава Троекурова больше ничего не спускали. Но он был уверен, что там иногда проплывало что-то кроме. Например, крокодилы мутанты.

-  Отец пришел ко мне и долго сидел рядом с кроватью. А потом начал рассказывать про Лена, как он любил меня, заботился, что важнее меня у него не было и он бы не бросил меня никогда без сильной на то причины. Что всегда думал только обо мне. И что он обменял себя на меня. Купил разведкой согласие отца отдать меня в МГИМО, чтобы я сделал карьеру дипломата. Я не могу предать его память. Не. Могу. С какой бы стороны я не решал эту проблему, но у неё только один вариант конца - я становлюсь послом. Нечего решать. Ты моя проблема. Точнее моё нежелание бросить тебя. Хотя это даже не нежелание, я просто не могу. Попытался вот и… не смог, - шепотом закончл он, махнув рукой. 

Жить настоящим. Наверное в их случае это самый разумный выход - сделать вид, что марта не существует. Что нет этого месяца в календаре. Влад сможет это сделать. Он умеет игнорировать как никто другой. Эйд помог ему подняться, вряд сейчас он сам смог бы встать самостоятельно и ещё немного постоял возле ирландца, пытаясь выгнать из выморозившегося сердца холод теплом его тела, и лишь спустя пару минут отстранился. И даже не упал.

Зато теперь видно, что под глазами Эйда залегли несвойственные ему тени и резко обострились скулы с заломами у носа. Обычно они не такие чёткие, хоть и всегда видные. И эта дурацкая футболка с солнышком, немного маловата в плечах и  красиво обтягивающая рельефные мышцы на руках, которые Влад против воли приласкал взглядом. Он не мог перестать смотреть, ему слишком нравилось то, что он видел.

-  Прости, - виновато произнёс, всё-таки легко проводя пальцами по складке кожи от носа до кончика губ. - Я не думал, что напугаю тебя. Просто хотел, чтобы ты приехал. Я дурак.

Похоже “НЕ ДУМАЛ” пора ставить своим тотемным животным и выбивать на заднице. Сбор вещей прошёл быстро и просто, Влад сходил за брошенной около входной двери сумков, привёз её обратно, кое-что вытащил ненужное и добавил необходимое из других сумок, мысленно вспоминая, что где лежит. Несколько футболок и рубашек, мамин свитер с Врубелем, пара толстовок, джинсы, включая белые, косуха на холода. Кроссовки, походные ботинки, мокасины. В крайнем случае что не хватит, можно будет купить, не дремучая Россия - цивилизация. Долго думал брать ли новый плащ, затем решительно засунул упакованный в фирменный пакет Burberry бежевый тренч. Зря он что ли за него больше тысячи отдал, минус возвращённый налог. Почти все его командировочные за июнь. В конце концов Эйду должно понравиться - плащ сидел идеально, обтягивая и подчёркивая всё где надо.

Небольшую, но тяжелую сумку с планшетом, плеером и прочей техникой вроде электронной книги, фотоаппарата и жестким диском с фильмами он вручил Эйду и перекинул через плечо хлопковый ремень почтальонки. Там паспорта, права и вся остальная мелочь, в неё же отправился кошелек с комода и ключи от дома, когда он закрыл дверь и перепроверил, что всё заперто.

-  Меня будет встречать такси, - Влад помог Эйду поднять чемодан в багажник и пошёл занимать посадочное место рядом с водителем. За руль сейчас он бы не рискнул сесть, поэтому оставил довоз ценного имущества более спокойному человеку. - Утром позвоню маме, сейчас уже поздно, не хочу тревожить её поздно вечером.

Вообще он хотел побыть в тишине со своими мыслями, но не получилось. Только он расслабленно сполз на сиденье, начиная проверку выживших на поле битвы, как Эйд разбил мрачное спокойствие своим звонком. мысли разбрелись пересчитывать войска самостоятельно, а Влад застрял на разговоре. Акцент привычно покусал за позвоночник, усиленный нервозностью ситуации и ирландцем на другом конце провода. С Владом Эйд чаще всего старался говорить более понятно, так как даже это “более понятно” Владу было частенько не понятно. А здесь можно не напрягаться что подтупливающий переводчик с американского переведёт что-то не так. Нахрена он вообще учил этот американский, когда даже границу с США не увидел? Риторический вопрос.

Эйд совсем другой с друзьями, широко улыбается и постоянно в движении, как капелька ртути, перемещается, играет с вокализом, превращая течение речи в бурный поток горного ручья, раскрываясь всем богатством звуков и морфем. Переводчик за большей частью потока не поспевал, поэтому смысл уносился вместе с ударениями и дифтонгами.

-  Я большую часть всё равно не понял, - усмехнулся Влад. - У твоего друга жуткий акцент. Но я понял, что нас куда-то пригласили. И я люблю тебя слушать. Твой роскошный акцент поразил меня с самой первой встречи. И не отпускает, - добавил он после небольшой паузы. - Я бы послушал как ты читаешь стихи и прозу. Чтобы сравнить. Ну… - взмахнул он рукой, - ладно, не важно. Мы уже почти приехали.

Вынырнувшие из полумрака парковочные места освободили от необходимости подбирать слова, чтобы сгладить очередную глупость. Эйд остановил машину на их уже привычном месте - удивительно как быстро всё, что было с ним связано становилось своим. Как и лестница на самый последний этаж.

-  Господи, ну почему у тебя дом не одноэтажный, как у всех порядочных ирландцев, - ворчал Влад, пока затаскивал чемодан вверх по лестнице, пряча, впрочем скорее так и не отпустившее смущение, чем истинное недовольство тяжестью сумки. - Привет, моя пре-е-елес-сть, - первым делом ринулся он к оставленному на столе чайничку, когда оказался в квартире. Погладил керамические лапки и заглянул внутрь, проверяя, не осталось ли заварки. - У тебя есть еда? А то я со вчерашнего дня не ел.

И не спал. С позавчерашнего. Влад погрел чайник, вылил в свою кружку остатки заварки, сделал чай и отправился с ним на диван, устало размещая на нём себя. Тело доставлено - не кантовать.

+1

13

- Не думаю. Мы уже как-то говорили про изнасилования, - Эйд успокаивающе погладил Влада по спине, убеждая, что и правда не думает.

Тогда они, правда, говорили о всяких дядьках, которым бы чего открутить ненужное, но если бы у Влада было бы что-то затаенное на этот счет, у него была бы совсем другая реакция, не такая легкая, без всякого намека на шутливость. Можно быть хорошим актером, но такое сложно скрыть, Эйд бы почувствовал нервозность. Поэтому все правда. И про любовь, и про защиту тоже. Он все еще не мог найти в себе осуждения. Только что-то горькое подкатывало к горлу, будто хочешь да не можешь заплакать. Или как будто сожрал горькую пилюлю реальности. В мерзком сером мире нет места белым суперменам. здесь даже спасение неоднозначное и подчас болезненное.

Эйду было жаль, но и он был рад, что в какой-то момент брат Влада повел себя как взрослый, пусть и так... жестоко к пока еще не понимающему мир правильно подростку. Не понимающему стараниями тирана. Запоздалая злость взбултыхнула внутренности. Ему было сложно осуждать жертв. А Стален был точно такой же жертвой психа, как Влад, только его кошмарили по-другому. Кто действительно заслуживает ненависти во всем этом - так это придолбанувшийся папаша семейства.

У всех людей есть причины и травмы. Ну, то есть никто просто так не становится от хорошей жизни садистом или убийцей или опасным психом. Чаще всего. Но когда ты взрослый, когда ты ответственный и ты чувствуешь, что перестаешь контролировать себя, в первую очередь ты постараешься защитить от этого своих близких и свою семью. Если ты не мудак, конечно. А быть мудаком, безжалостным к окружающим, даже тем, кого любишь - это уже твой выбор. Отец Влада выбрал неверно. Если существует Ад, то Эйд надеялся, что тот крутится там на вертеле, как люля-кебаб. И пытают его исключительно гомочерти в боа и на каблуках. С самыми гейскими дилдо в мире.

Нехорошо, наверное, было так думать. Но он пытался хотя бы смягчить образ. Чтобы не думать чего похуже. Чтобы не потонуть в этой ненависти к человеку, которого никогда не видел. Не захлебнуться и не дать ей взять верх. Ничего хорошего из этого как пить дать не выйдет.

К несчастью, правда, Влад еще не закончил, хотя скрюченные непереносимым горем и застывшие в его волосах пальцы разжались, да и мышцы спины под ладонями Эйда расслабились, сбросили судорогу. Они уже затрагивали смерть Сталена как-то, но только сейчас по-настоящему чувствовалось, что это не просто трагедия, но травма, легшая на душу Влада рядышком со всеми остальными, испещряя шрамами, которые болели и сейчас, спустя годы. То, что тот делал вид, что совсем не болит, не делало эту ноющую боль менее сильной и менее влиятельной. Боль управляет нами больше, чем позволяем себе думать. Детские боли растят нашу личность, подростковые - наши отношения с миром.

Но нет, Эйд не мог сказать, что понимал клятву Влада. Она заставляла его хмуриться и напряженно думать. Нет, клятвы он понимал и очень хорошо. Просто с этой было что-то совсем не так. Что-то не сходилось. Оно терзало мозг неправильностью, вызывая зуд внутри. Как будто ты увидел что-то странное, прошел мимо, а потом весь вечер думал, а не пропустил ли ты маньяка или кого-то, молящего о помощи, хотя на первый взгляд все выглядели нормально? Не получалось ухватить, прилетали только образы измозжденного болью юного Влада, не понимающего, почему мир все еще продолжается, беззаботно, безучастно, со смехом и надеждами.

А потом в голове Эйда взвыла сирена, заглушая неожиданное продолжение рассказа. Он не просто нашел ускользающий хвост догадки, а споткнулся об него и теперь матерился. Ну конечно, действительно, что бы еще могло быть не так? Стален любил брата больше всего и во всех смыслах. Стален, вероятно, своего брата знал, как никто другой, только ему Влад рассказывал то, что было на душе. Стален не мог не знать, что дипломатия Владу не подходит. А еще не мог не желать ему лучшей жизни. И вот теперь узнается, что брат Владу ничего этого и не говорил. Зато сказал отец, который издевался над ним. Который не хотел ничего, что было бы не по его.

- Хорошо, ладно. Я - проблема, - произносить такое было больно уже ему, но он сглотнул этот комок шипов.

Если он проблема, он сам себя решит.

- Но теперь, когда я знаю... про все, я думаю, что ты не просто неправильно понял, но еще и то, что не мог твой брат такого пожелать. Любящие люди не желают такого.

Влад не такой тяжелый, как его, Эйда, ответственность теперь. Хочет Влад того или нет.

Впервые, наверное, за разговор из вгляды встретились - одновременно с прикосновением и извинением. Эйд боялся пошевелиться, как будто и сам стал хрупким от всего этого. Чужая откровенность как будто истончает стену между тобой и миром, и нервы звинят от каждого отголоска боли в чужих глазах.

- Это уже прошлое. Я приехал, и теперь мы уезжаем, - он погладил чужую ладонь своей, ненадолго задерживая прикосновение.

Большой опыт в лагерях и походах сделал из Троекурова быстрого сборщика, Эйд почти не успел порассматривать комнату. В машине он пока тоже не мог побыть с Владом целиком из-за разговора, на который стоило большого труда переключиться и делать вид, что его буквально недавно не рвало на части. Но оно того стоило, теперь он мог выполнить то, что хотел Влад. С комфортом. Хотя, может, они бы могли поехать и с палаткой...

- Это Корриган Шей. Номинально, он вообще друг Маршала, они учились вместе в одной группе в универе. Но Корри - не местный, он настоящий ирландец, из Голуэя, и просто мечта всех дублинцев: отучился, получил профессию и свалил обратно домой, поднимать глубинку. Идеальный студент, - Эйд весело фыркнул, а потом немного самодовольно улыбнулся. - Спасибо. Но стихи?.. - он схлопнул мысль послушно вместе с Владом, но она не замерла в голове.

Про приглашение он ничего не рассказал. Лучше пусть Влад увидит сам.

А пока - отдыхать. Всю дорогу, он, правда, думал, а что он увидит, когда они с Владом вернутся. Голова услужливо подкидывала вынесенную квартиру. Чертовы просчеты худших вариантов.

Влад возмущался и пер чемодан по лестнице, в то время как Эйду достались сумки, но он не рискнул предложить помощь, только шутку:

- Потому что я непорядочный, увожу дипломатов и гордо заработал сам! Просто немного. Там открыто.

Он и правда не закрыл ничего. И свет весело горел. И компьютер, значит, тоже работал в музыкалке. Он просто молодец.

- Ну, судя по тому, что квартира цела - еда есть. Если, конечно, это не были особенные воры. Сейчас, минутку. Упади пока куда-нибудь, солнышко.

Хотя бы с этим Влад спорить не стал. Эйд стащил с себя, наконец, сковывающую движения футболку Троекурова, всучив ему обратно, и переоделся в свою потертую до полупрозрачностей. Только после этого и того, как Влад поудобнее устроился на диване, он извлек из холодильника уже заправленный салат из фасоли и грибов в большом контейнере, прихватил себе газировку и неспешно двинул к дивану, извлекая затаенную мысль обратно из головы:

- Доволен я малым, а большему рад,
А если невзгоды нарушат мой лад,
За кружкой, под песню гоню их пинком -
Пускай они к чёрту летят кувырком.

В досаде я зубы сжимаю порой,
Но жизнь - это битва, а ты, брат, герой.
Мой грош неразменный - беспечный мой нрав,
И всем королям не лишить меня прав!..*

Он запнулся.

- Черт, а дальше я не помню, - он вручил салат Владу. - Но как-то так.

Он присел на край дивана рядом, внимательно разглядывая Влада.


*В оригинале вот так (шотландский диалект):

Contented wi' little, and cantie wi' mair,
Whene'er I forgather wi' Sorrow and Care,
I gie them a skelp as they're creeping alang,
Wi' a cog o' gude swats and an auld Scottish sang.

I whiles claw the elbow o' troublesome thought;
But Man is a soger, and Life is a faught;
My mirth and gude humour are coin in my pouch,
And my Freedom's my Lairdship nae monarch dare touch.

+1


Вы здесь » CELTIC WAY » Флэшбек и флэшфорвард » through the broken glass